Теперь, шатаясь из стороны в сторону с раскинутыми, будто для полета, руками, — придерживал бочку кончиками пальцев за самые края, — Гриня думал, что готов продать эту вещь хоть за трояк. Он готов был продать эту бочку за сколько угодно, только бы от нее избавиться. Но зато уж он никогда больше не подойдет к интеллигентным. Сдались они ему! И на Шихана Грине теперь было плевать: все они, включая Шихана, против него. Ну и он с этой минуты против них. А пойдет он, Гриня, прямиком на станцию, где сейчас уже можно купить. Или в одном промтоварном магазине, или в другом. Каждый день завозят что-нибудь стоящее, например «Сашу».
С такими мыслями Матюхин миновал дачу Михал Михалыча, не глянув даже на канаву, где когда-то отдыхал сварщик, которого своими руками спас Володя Шихан. То есть тогда тут была траншея для будущего газа, но газ Михал Михалычу так и не подвели. Говорят, не подвели потому, что он кричал Котлярчику: «А я не ворую и ворованного не покупаю!»
Гриня уже забыл, где и кому предлагал бочку, а где не предлагал. Шел уже наугад, просто шел и шел? А люди — это он не видел, а чувствовал — стояли вдоль дороги и приветствовали его, словно иностранного гостя. Грине даже слышалось, как они, показывая на него пальцами, кричали вслед: «Цех номер семь! Эй ты, цех номер семь!»
Неизвестно, в какой раз он миновал дачу подполковничихи Загоруйко, в сарае которой намеревался умереть Володя Шихан. И мимо красивого старика Савельева прошагал, наверное, в пятый раз. Савельев не видел его: играл с молодой женой и двумя детьми на полянке у дома, окруженной дорогостоящими цветами. И опять с Центральной улицы Гриня свернул в сторону и оказался возле дачи начальника транспортного цеха. У Котлярчика были субботние гости — не те, что на черных «Волгах», а, видно, родственники, потому что не прятались в глубине участка или в сауне, а, как обыкновенные люди, толпились у калитки вместе с самим хозяином. Котлярчик не узнал Гриню. А вот его дети и дети родственников тоже стали смеяться и кричать вслед Грине: «Цех номер семь! Цех номер семь!» В конце концов получилось так, что Гриня уже никому не мог предложить свой товар. Где бы он ни появлялся, его встречали смехом и криками про седьмой цех.
Гриня побежал. Оборачиваться назад, чтобы проверить, близко ли эти, что кричат ему вслед, он не мог: мешала бочка, которая, когда он с ней поворачивался, норовила скрутить его в штопор и задушить. Гриня просто бежал и бежал, петляя по поселку, не видя ни людей, ни указателей, не зная, какая улица, какой номер дома. Он не запутывал следы — этого ему не надо было, просто он знал, что наступит такой момент, когда люди перестанут кричать про цех номер семь и оставят его, Гриню, в покое. Никому он не нужен, и незачем гнаться за ним, Гриней Матюхиным, подсобником с межрайонной овощной базы. Иногда Грине казалось, что он уже далеко оторвался от орущих людей и можно наконец перевести дыхание. Но тут же его снова одолевал страх, и Гриня включал скорость, хотя сил никаких уже не оставалось. И благодаря этой скорости Гриня снова оказался в центре поселка, у дачи Михал Михалыча.
Как и все в Мерлинке, Михал Михалыч стоял в послеобеденный час у калитки и дышал свежим осенним воздухом. Гриня чуть не рухнул на землю у его ног. Но превозмог себя — снял бочку.
— Вот, — сказал он, — бочка. — Гриня решил по-быстрому избавиться от товара. За любую цену. Хоть за рубль. Лишь бы потом не грустить, что зазря проделал огромный путь по Мерлинке, а до того — колоссальную работу по освобождению бочки от воды. — Прошу, сколько дадите, — удачно, как ему показалось, сформулировал Гриня.
Михал Михалыч обошел бочку.
— Хорошая бочка, — одобрил он Гринин товар, — мне как раз такая нужна под водосток. Литров двести?
— Даже больше, — заспешил с ответом Гриня. — Двести десять. Некондиция.
Дыхание у него успокаивалось. И шея распрямлялась. Гриня положил ладонь на бок. Рана саднила еле-еле. В сердце возникла надежда.
— Двести десять — это ты врешь, — сказал Михал Михалыч. — Но бочка все равно хороша. Вот и крышка сверху ровно обрезана. И вмятин не видно…
— Совсем нет вмятин, — опять зашустрил Гриня.
— Зато дыра есть, — упрекнул Михал Михалыч. — Правда, ее заварить — пять минут…