— Я тебя обидела?
— Нет, что ты! — Надя глазами показывает на Лейку. Мэри должна бы сама догадаться: слезы из-за Птички, из-за Лизы, которая покидает их. Мэри должна понимать, что Наде тяжелей, чем другим сестрам, — ведь они с Лейкой двойняшки. Можно сказать, что они знали и любили друг дружку еще до рождения.
— Да, Добрая. — Мэриам почти никогда не вспоминает это Надино имя, но сейчас ей хочется сказать что-нибудь особенно приятное Наде. — Я тебе сочувствую. Мне понятны твои страдания. Ведь уезжает не просто сестра, а половина тебя самой. Ваши сердца начали биться в один момент, вы одновременно увидели белый свет, лежали в одной кроватке, укрывались одним одеяльцем… — Мэриам не привыкла говорить нежные слова — она вдруг теряется, не зная, как продолжить, и неожиданно заканчивает холодно и сурово:
— А теперь вы будете жить в разных мирах.
— Ой! — вскрикивает Надя, и слезы льются по морщинистым щекам, капают на белый широкий воротничок, которым она перед поездкой сюда, к Суре, обновила платье.
Часы пробили половину второго. Лиза в своем углу подняла голову и увидела скрипку. Может быть, она встретится с Осей т а м? Ведь после гастролей во Франции Ося, кажется, будет выступать с концертами в Вене? Его очень хорошо везде принимают и хвалят в газетах. Еще бы — лауреат разных премий! Купается в славе и в деньгах. И Сура, когда говорит о нем, такая счастливая и гордая… Впрочем, Суре всегда везло. Да, она очень везучая, дай бог, чтобы так ей всегда было. Такой талантливый сын, такая прекрасная дочь. И покойный Григорий был очень хорошим. И Ефим, второй муж, у нее редкостный человек: вырастил, можно сказать, чужих детей, любит их, как родных. Но ведь Сура и Ефим не забыли, что Ося — и ее, Лизин, ребенок? Много лет они с Сурой жили в одном доме, только в разных половинах, и Ося приходил к ней обедать и делать уроки, играл с Любочкой и решал с ней задачи, а когда он был совсем маленький и надел на голову ведерочко, то именно Лиза не испугалась, не закричала, как Сура, заламывая руки, а схватила Осеньку и понесла в мастерскую, потому что никто в доме не мог снять с его головы ведерочко. В мастерской перекусили дужку, ведерочко пропало, но Осенька не жалел его — ведь с ведерочком на голове ему было так страшно. Лиза несла мальчика до мастерской на руках всю Большую Черкизовскую, накинув на ведерочко свою шелковую косынку, и все оглядывались, и Лизе было приятно, что все видят, как она решительно спасает ребенка…
А кто знает, сколько горя принес ей этот фантазер Ося?! То письмо, которое он написал печатными буквами от имени Давида, чуть не загнало Лизу в могилу. Она так ждала вестей от мужа, а их все не было, она так надеялась, что Давид жив, а из военкомата сообщили, что он пропал без вести… И вдруг Лиза открывает почтовый ящик, а в ящике — сложенное треугольником письмо. На нем не было марки, но это понятно: воинское. А вот отсутствие штемпеля Лиза не заметила. Она развернула треугольник и прочитала на бумаге в фиолетовую клеточку: «Дорогие мои жена и дочь, я жив, но у меня нет ни рук ни ног. Но я жив…» — и упала в обморок. А потом прибежали люди и появился Ося. И он стал плакать. Он говорил, что не хотел сделать плохо, а хотел сделать хорошо, но не знал, что так получится, ведь тетя Лиза столько раз повторяла: пусть Давид без рук, пусть без ног, но только бы живой…
— Лейка, ты будешь кушать? — Сура появилась в дверях, ведущих в кухню, все еще держа руку на пояснице. — Надо покушать, Лейка, чтобы были силы.
— Зачем ей силы? — спросила Мэриам, глядя в одну, только ей видимую, точку. — Чтобы сделать то, что делает она, не нужны силы. Наоборот, это поступок слабого человека.
— Что у тебя есть? — торопливо, чтобы не дать разгореться пожару, вмешалась Фаня. — Что ты нам дашь, сестра?
— Слава богу, есть все, не голодаем. — Сура распрямилась. — Есть борщ. Ефим сварил вчера. Есть мясо, блинчики, есть кисель, есть молоко…
— Разве в Библии не говорится: нельзя есть одновременно мясо и пить молоко? — Мэриам продолжала глядеть в свою точку. — Правильно, Лиза? Так учат там, куда ты устремилась в своей слабости? Учат и поют: «Выйди, о мой возлюбленный, навстречу невесте, дай увидеть мне лик твой, о суббота». Красиво поют! И рассказывают о Мардохее, которого враги собирались повесить, построили для него очень высокую виселицу, но сами повисли на ней… Что у вас там еще говорят и поют, Лейка? Все евреи — братья, да? — Мэриам прищурилась и повернула к ней голову. — И что споешь нам ты?
— Оставь ее, Мэри, — попросила Надя.
— Мэриам, зачем ты так? — Фаня быстрыми движениями толстых скрюченных пальцев расправляла небольшую складку на скатерти.