— Ты не имеешь права! — голос Лизы вытянулся в тонкую струнку. — Почему ты такая злая? Злая… Злая… — Лиза зарыдала.
Сестры, как по команде, опустили головы. Суре стало стыдно за Лизу: кричит, как среди чужих. У Нади заболело сердце: самая родная сестра, роднее и быть не может, исходит болью и горем, а Мэри такая бесчувственная! Фаня удивлялась: «Зачем Лиза так надрывается? Что плохого ей сделала Мэриам? Ну, спросила про операционный стол. У нас в больнице есть такие столы — на колесиках. Если колесики разболтаны, то стоит нечаянно толкнуть, и операционный стол сам покатится по больничному коридору, вихляя, как немножко пьяный, и тут только следи, чтобы не наехал на тумбочки с лекарствами…»
Одна Мэриам непримиримо смотрела на Лизу, на ее белые, без кровинки, губы, на худые руки, хватавшие воздух. Она смотрела на сестру и думала о том, что Лиза не знала настоящего горя, такого горя, которое когда-то вошло в ее, Мэриам, жизнь.
«Я… об одном… жалею… — прерывисто говорил ей на прощанье Федор — его уводили двое военных, он застегивал шинель. — Я о том жалею, Мэри, что нет у нас ребенка. Тебе было бы труднее с ребенком. И легче. Понимаешь?.. Это конец, Мэриам, — добавил Федор, остановившись уже в дверях. — Не успокаивай ни меня, ни себя. И не жди меня. Ожидание подтачивает человека. Ты действуй, Мэриам…»
И она действовала. Жила так, будто поклялась в ту ночь Федору самой святой клятвой. Работала по двадцать часов в сутки. Но в январе пятьдесят третьего ВАК вернул ей докторскую диссертацию — уже успешно защищенную на кафедре — без заключения. Просто вернул, и все, словно письмо, пришедшее не по адресу. Мэриам не предалась страданиям, не стала ждать: пройдет, мол, время — и все образуется. Она как бы просто-напросто забыла о теме, над которой работала пятнадцать лет, и взяла другую. И ей все-таки присвоили докторское звание. «Федя, — сказала она, придя домой после шикарного банкета, — я все делала, как ты велел. — И прикоснулась ладонью к его фотографии, словно погладила живое, теплое и чуть колючее лицо мужа. — Ты доволен?» Конечно, фотография промолчала. Однако Мэриам вновь спросила мужа: «Ты скажи мне, Федя, как мог этот Кацнельсон прислать мне поздравительную телеграмму? Этот негодяй, этот лживый доносчик, погубивший и тебя, и меня — нас…»
Сура стала накрывать на стол. Она сначала решила поставить богатый праздничный сервиз: ведь не так уж часто собираются сестры у нее дома. Даже очень редко собираются все вместе — раз в два или в три года. Им уже трудно путешествовать. Фаня к тому же боится летать, а полтора дня в поезде выматывают ее. Но вдруг Сура вспомнила, что́ на этот раз соединило их, и передумала. Какой праздник?! Если бы Ефим сейчас был здесь в своем доме, а не в Доме рыбака, он тоже бы сказал: «Нет никакого праздника!» Он достал бы, наверное, письмо Шломы Щиглика, который когда-то жил рядом с ними в Черкизове. Через забор жил. Теперь Щиглик живет далеко. А что Шлома пишет им, своим бывшим соседям? Он же не пишет, а рыдает и льет горькие слезы…
Сура, достала старые глубокие тарелки; некоторые из них были со щербинками, но таких глубоких уже не продают. Наверное, это очень странно, когда в совсем новеньком серванте хранятся старые тарелки. А куда их девать? Кухня маленькая, там еще машина для изготовления шарфиков, они с Ефимом подрабатывают к своим пенсиям. Пусть все думают, что мебель им купили дети — Осенька и Зиночка. (Да, пусть думают, кому это мешает?) Вот ковер — да, его привез Осенька, привез из настоящего Ирана, а мебель купили, они с Ефимом сами, и Сура иногда подолгу размышляла, что лучше — сказать правду, чтобы сестры знали, как они с Ефимом неплохо подрабатывают к пенсии, делая на вязальной машине шарфики, или же говорить неправду, чтобы все думали: какие заботливые у нее дети? Она верила, что ее дети в самом деле добрые и заботливые, только им некогда заботиться о родителях, у них много дел, а так бы они очень старались для нее и Ефима, хоть он им и не родной отец. Кстати, Шлома Щиглик и Элла также могли бы иметь на двоих такую квартиру — небольшую, однокомнатную, но приличную и свою. Когда ломали Черкизово, все получили приличную жилплощадь, никто не мог пожаловаться…
Ложки и вилки Сура положила все-таки праздничные — мельхиоровые, их подарили Ефиму на работе в День Победы. Компот или молоко, решила Сура, она также нальет не в простые стеклянные, а в настоящие, хрустальные, стаканы: «Праздник не праздник, а сегодня мы, сестры, вместе».
Фаня следила за осторожными и в то же время уверенными движениями младшей сестры. Блеклые, обесцвеченные временем глаза ее были сухи, смотрели вроде бы без мысли и выражения. Но она плакала. Горько плакала без слез. В семьдесят лет утраты еще страшнее, чем в молодости. Это только кажется, что люди с годами привыкают к мысли о смерти, это только кажется, что они перестают мечтать, ждать неожиданностей и удач, будто замирают, готовясь к вечному сну. На самом же деле все в мире становится для них еще острее и ярче и еще дороже. Просто за долгую жизнь старики обучаются обходиться без вскрикиваний, чтобы не спугнуть радость и не раздразнить горе.