Грация подолгу стояла, наблюдая, как без устали возятся четыре живых шерстяных комочка, неотличимые друг от друга, и как быстро меняется выражение на лисьей морде Белки: страх — ожидание — мольба, когда по боковой аллее проходили люди в синих халатах и спецовках. Один из них — Грация слышала: его окликали по фамилии Бабуров — ни с того ни с сего замахнулся на Белку газовым ключом с длинной рукояткой. Собака, молниеносно вскочив на прямые лапы, вытянула вперед морду и коротко, с угрозой рявкнула. Бабуров ускорил шаг и до главного корпуса почти бежал, постоянно оглядываясь и что-то бормоча.
Грация любовалась щенятами и жалела, что рядом нет Дубровина. И забывала, что именно из-за него она очутилась здесь, а прежде, ломая себя, выбрала такой дурацкий имидж: суховатая, остроносенькая, красавицей не назовешь, но без всякого сомнения — умная и современная аспирантка, однако отнюдь не лишенная sex apple. Что такое «современная», Грация не могла бы, пожалуй, толком разъяснить, да и как растолковать, если это скорее ощущается, чем расшифровывается: современная, и все… Катька Хорошилова быстренько догадалась, что и ненужные очки, и длинноватый жакет, больше похожий на мужской пиджак, чем на женскую одежду, и долгие паузы, сопровождаемые легким потиранием лба, — для Дубровина. И удивилась: «Зачем тебе все это, если он категорически заявил, что не бросит жену?» Грация ответила не сразу и во время этой — запланированной — паузы провела подушечкой среднего пальца сверху вниз по лбу, вроде бы разглаживая морщину. На самом деле морщины там не было — лоб у нее оставался гладким. Правда, тонкие линии, словно бы бескровно прочерченные по коже острым стальным пером, уже спускались от крыльев носа к углам рта и лихими фонтанчиками устремлялись от глаз к вискам. Но что касается лба…
С подчеркнутым пренебрежением Грация усмехнулась (если Катька и не поверит в безразличие, то хотя бы не станет ее жалеть) и заявила: «Мне все равно — уйдет он от жены или останется при ней. У меня ведь теперь, знаешь, отдельная квартира, и мы с Дубровиным давненько не мотаемся по киношкам…»
«Давненько?» — Хорошилова-то знала в точности, когда последний раз оставляла для них ключ под губчатым резиновым ковриком у своей двери на лестничной площадке.
«Ладно, не станем уточнять. Главное, что собственная жилплощадь, а не теткина комната, находящаяся под непрестанным обстрелом понимающих взглядов. И еще Дубровин, как начальник отдела, может отлучаться из своего кабинета когда ему заблагорассудится. Жена звонит, а ей в ответ: «Товарищ Дубровин в местной командировке». Так скажи, кому хуже: мне или ей?» — Кивком головы Грация показала в сторону, то есть, как должна была догадаться Катька, туда, где находилась дубровинская жена.
«Я не узнаю тебя, Грация, — сказала Хорошилова. — Что-то произошло. Ты совсем не похожа на себя».
«Что и требовалось доказать!» — Грация засмеялась…
Она смотрела на Белку, разлегшуюся в тени дуба, на щенят, которые, наконец, угомонились — застыли у розовых сосков, протяжно урча и — внезапно — горестно всхлипывая; она любовалась ими и опять — в сто второй раз — вспоминала, как накануне праздничного вечера в СКБ позвонила Дубровину и услыхала: «Все будет, как было, или ничего не будет». Свои решения начальник отдела всегда формулировал лапидарно и так четко, чтобы и дурак все понимал, а тугодум не сомневался. Еще набирая домашний номер Дубровина, Грация загадала: если четное число гудков и откликнется он сам, значит, ее ждет радостная весть, значит, конец всем ее страданиям и начинается новая жизнь — спокойная, респектабельная, короче — счастливая. К телефону подошел Дубровин, но она успела поволноваться: из трубки, которую Грация намертво прижимала к уху, успели выползти семь длинных гудков. Она так переволновалась, что голос ее даже не просто дрожал, а дребезжал. Надо было показать свою бодрость, напористость, безразличие — что угодно, но только так явно не демонстрировать убожество и бесхарактерность. И вот на тебе — вместо самоуверенного бархатного меццо-сопрано жалостливое стенание безрогой овцы.