Очнувшись от этого короткого сновидения, Грация схватила простыню, сбившуюся в ногах, и мигом натянула ее до подбородка. Сжимая ее край обеими руками, громко прошептала: «Ничего мне не надо. Хочу домой. Домой!» Нет-нет, Катька, конечно, ошиблась! Она тысячу раз не права. Дом нужен не только для того, чтобы родиться в нем и умереть. Нет! Дом необходим человеку, чтобы каждый день было куда возвращаться…
Утром хозяйка встретила ее у самых дверей комнаты с таким видом, словно уже давно и с нетерпением ждала, когда Грация проснется. Подступив к ней вплотную, трудно, с хрипом, глубоко дыша, так что замызганный фартук с полуоторванным карманом стремительно вздымался и опадал на ее толстом животе, она спросила Грацию:
— Скажи-ка мне, кто все цветы под твоими окнами потоптал, как бегемот. А? Кого же ты, тихоня прикидошная, привадила?
Грация обернулась — створки окна почему-то были распахнуты, хотя точно помнила: притворяла, когда замерзла под утро. В доме через улицу кончали завтракать — ложки как будто мчались наперегонки, резво шаркая по дну сковородки. И это был единственный звук. Значит, Толик Фирсов уже проехал со своей экспедиторшей. И соседка Зинаида Прокофьевна отбренчала, отзвенела, отскрипела. И Егорыч давно прогнал через деревню стадо. Курит, наверное, в тени боярышника…
— Не пойму, о чем вы? — ленивым голосом произнесла Грация. — Какие цветы? — Она неспешно поправила золотую цепочку, надела очки. Их дужка знакомо надавила на переносицу, а все окружающее чуть-чуть, почти неощутимо, расплылось. — Мелочи все это, дорогая моя, пустяки, недостойные внимания. Пыль на ветру…
Она подумала: держусь правильно, хорошо — как надо, и хозяйке придется убавить свою наступательность и громкость. Иначе ведь ее не проймешь. И та действительно замолкла, даже фартук на ее животе успокоился.
— Ладно, — пошла на попятную хозяйка, — может, жулик нацелился. А ты помешала. Извиняй. Только скажи мне, зачем я жулику-то? Чего у меня красть, а?
— Мне бы молочка где купить, — поменяв «пластинку», запела Грация. — Щеночки у Белки растут.
— Будет тебе молочко, — пообещала хозяйка. — В магазине его вроде бы и нет, но все равно будет. Я из них, проходимцев, это молоко вытрясу…
«И так — всю жизнь?» — спросила Грация. Она сидела в кабинете доктора Вольского, маленькой комнатушке с покрытыми масляной краской стенами. Доктор — за столом, спиной к окну; Грация — в низеньком кресле, откидывая голову и касаясь затылком стены, когда надо было спрятать слезы (холодная стена под затылком и горячие слезы на ресницах — это двойственное ощущение осталось и жило в ней долгие годы). Конечно, как бы крепко она ни соединяла веки, Вольский видел: плачет, но ни разу он не сказал: «Не плачь, Галя» (она все еще была Галей, Грацией стала через час или чуть раньше). Она понимала: «Я надоела ему. Он устал от меня. Сколько нас, таких, в отделении травматологии и ортопедии?» И все-таки надеялась. Только непонятно, на что…
«И так — всю жизнь?» — повторила Грация. «Да, — откликнулся наконец доктор, — полтора сантиметра совсем немного, но, увы… Ты не ящерица». — «Да, я калека, — смиренно согласилась Грация, — и это уже до самой смерти». Она опять запрокинула голову. Потом выбралась из кресла — хотела, по привычке, бодро — одним движением, но не получилось: конечно, полтора сантиметра — чепуха по сравнению со всем ее немаленьким ростом, однако к этой чепухе она еще не привыкла, а доктор Вольский утверждает, что этого не случится никогда: «Ты не ящерица», будто не он избавил Лельку от горба и вытянул ее аж на восемнадцать сантиметров!
Документы лежали на углу стола: листок нетрудоспособности, справки, рентгеновские снимки в плотном черном конверте, направления, еще какие-то бумажки… Грация потянула их к себе. Замедленно, по-прежнему непонятно на что надеясь. Но доктор Вольский только подтвердил: «Калека. Да, есть такое слово… — Он подергал себя за кончик носа, — Ты не помнишь. Наверняка не помнишь. В сборной Бразилии, в период ее наивысшего расцвета, были два футболиста — Пеле и Гарринча. Один — красавец, чернокожее божество, другой — калека. Они оба были великими футболистами».