«Надо идти», — подумала Грация. Слова Егорыча не вызывали ни жалости, ни обыкновенного интереса. Только недоумение: зачем он об этом, к чему? Страдает? Но у нее тоже есть своя боль. Он нуждается в понимании, она нуждается, все нуждаются… Еще немного — и слезливость Егорыча вызовет ответную откровенность — вот тебе и тоскливый волчий дуэт. Шла сюда — и было ей неспокойно, радостно и стыдно. От волнения трудно дышалось и тяжелели бедра, и по всему телу от живота расплывалось волнующее тепло. Ждала: сейчас рядом со мною окажется чужая, но такая притягательная сила, захочу — она станет моей. Пусть на время, не навсегда. А что нашла?..
Но Егорыч, конечно, не догадывался о ее разочарованиях. Он продолжал толковать о своем. О том, как со старостью мелочи постепенно начинают заслонять главное. Прежде незаметные, как им и положено, мелочам, почти незримые и неслышные в толчее часов и дней, они начинают мешаться под ногами и буквально вопить, оповещая о своем существовании. И еще, жаловался пастух, представлявшийся еще недавно загадочной личностью, наступает несовпадение между мыслью и действием. Мысль уже осторожничает, а руки-ноги, как много лет назад, жаждут энергичных действий, и получается суета.
— Сдерживаешь себя: куда помчался, охолони! Бережно снимаю с полки будильник; неторопливо ставлю стрелки, чтобы не проспать своих коров; медленно завожу. Соизмеряю вроде бы способности интеллекта и возможности опорно-двигательной системы… Все в порядке, все ладом. Но на пути к прежнему месту, к полке, будильник выскальзывает из руки и шмякается об пол. И завтра происходит нечто подобное, не с будильником, так еще с чем-нибудь. И чем ты больше осторожничаешь, стараешься, тем хуже… — Он, пожалуй, мог тянуть свои жалобы бесконечно. Но это — его проблемы.
Грация встала с травы, отстранила потянувшуюся к ней руку Егорыча, строго спросила:
— Это еще что такое?! И учтите: я нахожусь в отпуске, имею право на полноценный отдых, а вы орете по утрам, словно в дремучем лесу заблудились. А слова-то какие! Не стыдно?..
Она пришла домой уже в сумерках, быстро разделась, толкнула створки окна и бросилась в кровать. Уснула не скоро, на побеленной стене одно за другим возникали разные изображения, картины, лица. Егорыча среди них не было. Да и вспомнила Грация о нем в самую последнюю минуту, перед тем как погрузиться в сон: «Зачем же он притворялся?»
Утром включила радио — захотелось веселой музыки. Но одна станция передавала призыв к сельским жителям Подмосковья всесторонне подготовиться и в кратчайшие сроки завершить уборку ранних зерновых, а на другой кто-то угрюмо, с одышкой, сообщил:
— Мой однополчанин ничем прежде не болел. Но вернулся домой — и через месяц состояние здоровья резко ухудшилось. С трудом хожу, пишет он мне, с палочкой. А врачи твердят: плоскостопие. Какое же это плоскостопие, когда совсем другая причина? У меня вон тоже… отхватили желчный пузырь, порезали часть желудка и поджелудочной железы. Сказали: застарелое. А я думаю, что схватил такую дозу, что и по законам военного времени запрещено. А мы под мирным небом Родины…
Щенки росли и становились все более шустрыми и непоседливыми. Особенно выделялся среди них такой же весь рыжий, как Белка, но с черной грудью. Откуда у него эта черная грудь, догадаться было нетрудно — рядом с прибежищем для щенков часто валялся, подставив солнцу брюхо, Гришка, большой, грязный, у которого одно ухо торчало прямо вверх, как фанерное, а другое болталось наподобие тряпочки. Гришка был в репьях, колтунах и ранах. Одни раны заживали, другие еще кровоточили. Он лежал в стороне от домика, вытянувшись во весь рост, худой, с проступавшими ребрами, вытянутыми лапами и закрытыми глазами, и не шевелился, даже, кажется, не дышал. Грации показалось, что пес неживой. Но тут приблизился кто-то из отдыхающих, крикнул: «Гришка!», и пес необыкновенным образом в мгновенье очутился сразу на четырех лапах и ловко поймал брошенную по крутой дуге кость. На следующий день он тоже валялся рядом с домиком, но уже не бездыханным трупом, а изображал из себя благодушного отца большого семейства. Щенята терзали его как могли, особенно старался черногрудый, пес терпел, а Белка блаженно щурилась и радостно посапывала, показывая белоснежные клыки…