…Грации снилось, будто идет она вдоль широкой и могучей реки. Может быть, это было озеро или даже море. А если все-таки река, то с бесконечно далеким, лишь приблизительно угадывающимся в розово-белесом тумане берегом… Нет, пожалуй, приснилось все-таки настоящее море, но не южное, теплое, а, скорее, Балтийское или Белое, потому что на пути встречались огромные, с острыми углами, гранитные глыбы, непоколебимо стоявшие в мрачной угрюмости.
Грация шла и шла вдоль моря. Иногда под ее ногами скрежетала галька, иногда скрипел жесткий песок. Встречный ветер грубо останавливал ее — ветер был сильный и ледяной — и дул ровно и нескончаемо, но Грация наклоняла голову и упрямо пробивалась сквозь его враждебную, как бы живую, упругость.
Когда Грация проснулась, то в первые минуты ощутимо помнила, как сдавливал ее голову этот ветер — до ощущения мигреневой боли, как хлестал по коленям мокрыми полами плаща. Бесконечный порыв холодного воздуха заставляет все ниже и ниже сгибаться узловатые и кривобокие деревья, лохматой изгородью выросшие на дюнах, которые плавными горбами взбегали к голубому небу, запятнанному черными и седыми разводами туч.
Иногда Грации чудилось, что место это ей знакомо. То ли Юрмала, то ли Выборгский залив. А то показалось, что много раз видела точно такой берег не в жизни — в кино, в видовой короткометражке, перед началом художественного фильма, когда не было еще однокомнатной квартиры и они с Дубровиным спасались от бездомности на любых зрелищах. Про природу показывали в начале; Дубровин еще не успевал замереть рядышком, как всегда — справа, с ее ладонью в своей большой и мягкой руке, а сама Грация еще боялась: вот сейчас зачем-нибудь зажгут свет, и все увидят их, сблизившихся пальцами и головами, и догадаются о незаконности и бездомности этой парочки…
Она очень долго, до усталости, шла во сне по дикому берегу, сопротивляясь ветру, и все время задавала себе вопрос: где это я? куда меня занесло? И, оказывается, она могла сравнивать это дикое место с Курилами, Прибайкальем, Карелией… Это значило, что везде-то она побывала, убегая от одиночества, которое продолжалось и во сне тоже.
Потом Грации стало все равно — что, где, когда. Песок противно скрипел под ногами. Острые сломы гранитных ребер, за которые приходилось хвататься, когда огибала непоколебимые глыбы, резали ладони до крови. От назойливого и властного ветра все сильней болела голова. А она все шла и не знала, почему нельзя остановиться, передохнуть? И вообще, зачем и к какой цели ей надо идти по этому слишком уж неуютному — до враждебности — берегу? Но Грация продолжала шагать, все сильней припадая на больную ногу. В какой-то момент ветер сорвал и куда-то отбросил очки, однако она не остановилась, не стала их искать. Бесполезная забава, обыкновенная глупость, украшенная иностранным словом «имидж». В эти минуты она знала одно: надо двигаться вперед, вдавливаясь в ветер, выискивая замысловато петляющую, почти неприметную на песке, а тем более — на голыше тропинку, проложенную неизвестно кем, и Грация шла, наклонив голову, и плакала от боли, от одиночества, от того, что это озеро или море такое неприветливое — с тяжелыми, в белоснежных гребнях, волнами, которые почему-то катились только в одном направлении — из дымчато-розовой дали к берегу, к ней, и разбивались о камни с ледяным звоном, а пена, точно она замысловато вырезана из тонкой жести или серебряного станиоля, падала на песок и расползалась по нему, медленно умирая с затихающим шорохом.
Потом Грация почувствовала, что замерзает, губы ее затвердели, а зубы стали выбивать частую и подлую, никуда не зовущую дробь. И вдруг что-то или кто-то прикоснулся к ее голой ноге. По коже скользнуло легкое и словно бы пушистое тепло. Грация испугалась — она уже начала привыкать к здешнему одиночеству. Остановилась и замерла, приложив ладонь к груди, снимая собравшуюся около сердца тяжесть. А тут опять повторилось теплое прикосновение, еще раз и еще. Грация несмело опустила глаза — от удивления они открылись широко и моментально высохли слезы: внизу, у ее ног, шевелился рыжеватый, с черной грудью, щенок. «Тимка, Тимоша, Тимофей!» — срывающимся голосом крикнула Грация. Ну да, это был он, бойкий и веселый Белкин сын, шелковый клубок, который столько раз пытался найти себе место в жизни — и всегда, к сожалению, неудачно.