Грация не выдержала — поднялась и пошла в дом отдыха. Щенки, как всегда, возились на площадке перед заколоченной дверью заброшенного домика. Белки не было, и Грация всполошилась: не случилось ли чего и с нею? Она заглянула в полосу ельника за домиком, подбежала к кустам сирени, скудно росшей в тени старого дуба, — там собаки иногда прятались в самое жаркое время дня. В кустах она и обнаружила собак — Гришка лежал на боку, выставив прямые и недвижные, словно окоченевшие, лапы. В рваных ранах и кровоподтеках густо шевелились большие мухи с радужными брюшками. Иногда Гришка вздыхал — с хриплым и протяжным стоном, его резко обозначившиеся ребра вздымались, но мухи уже не пугались этих случайных движений. Белка замерла над Гришкой, чуть пригнувшись и вытянув морду. При появлении Грации она обернулась, но никаких чувств не выразила…
На следующий день хозяйка с торжествующим видом сообщила, что Белка и щенки напали на Бабурова и порвали ему штаны.
— Сильно порвали, — с явным удовольствием заключила хозяйка. — Бабуров идет и матерится. Идет и матерится матом, матом, матом… А вся его задница, считай, на виду.
Антонина подъехала к даче в белых «Жигулях», за рулем которых сидел тот самый ж е н и х. Юлия говорила правду — он был хорош: двухметровый гигант с лицом доброго, немного капризного — залюбленного — ребенка.
— Сергей, — протянул Грации руку ж е н и х. Ладонь его была сильной и мягкой. А синие глаза — в редком частоколе черных и неровных, словно накрашенных, ресниц.
Вместе с ними приехал еще один человек — его звали Вадимом. Марьяна Леонидовна шепнула Грации: «Для Юльки привезли. А она, дура, болтается где-то». Грации захотелось спросить: «А Вадим-то знает, кому, так сказать, предназначен?»
Слишком они были разные: Юлия и Вадим — негромкий, внимательно наблюдающий за другими. Но Грация уже однажды круто обожглась на другой такой паре: экспедиторше и шофере. Хозяйка сказала ей тогда про Толика и Софью Григорьевну: «Когда мужик зальет глаза, ему все равно, кого любить». Грация вспомнила эти слова и усмехнулась, а Вадим отнес усмешку на свой счет.
— Слишком рыжий? — спросил он.
— Что вы, — возразила Грация, — мне нравятся медноволосые. Это красиво, редко и мужественно.
Он посмотрел на нее с недоверием, но промолчал. Только глубоко вздохнул — и до Грации доплыл винный запах. Оказывается, Сергей заехал за Антониной и Вадимом на выставку — они там завивали горе веревочкой в баре: в книге отзывов больше половины похвал было на их счет, а премии, сказала Антонина, вручили черт знает кому.
— Сейчас на коне бесстыжие и бесталанные, — говорила Антонина. — Они рвутся вперед, и они процветают. Они умеют подбирать рамы для своих картин — это называется «оформлять», не жалеют денег на рамы. Красное дерево для багета — пожалуйста, плачу. Какая разница, сколько стоит? Плачу — и все! И если украдут для них раму восемнадцатого века из музея — все равно годится. Покупаю! Ворованную старинную картину купить страшновато — поймают, скандал, засудят. Рама же в уголовный кодекс не укладывается. Вот и видишь на выставке: ряды прекрасных рам…
Грация сидела рядом с нею на узкой доске качелей и во весь их разлет взмывала к вершинам елок и недолгое мгновение парила над землей. Снизу печальными кроличьими глазами за нею следил Вадим.
— Идите обедать, девочки! — позвала Марьяна Леонидовна. — И все, все — тоже обедать.
Опять были салаты — с селедкой, грибами, свеклой, обильно политые майонезом и маслом, насоленные, наперченные, вызывающие аппетит и жажду. Двух водочных бутылок не хватило — появилась коньячная и много, как помнилось Грации, вина. Вадим, кажется, ни на секунду не спускал с нее внимательных глаз. Зрачки были карие, веки, как у многих рыжих, словно при конъюнктивите. «Кролик, — подумала Грация, — а ведет себя будто удав. Интересно, если бы Юлька не застряла в городе, кого бы из нас он гипнотизировал?»
Михановский вел с Сергеем серьезную беседу:
— Семипалатинский полигон расположен на скалистых породах. В основном… Я там летал. Все сопки в трещинах…
— Можно я вас нарисую? — спросил Вадим.
— Зачем? Какая из меня натурщица?
— Я не о том. Я о портрете. Лицо. Глаза… Углы, изломы… И эта двухцветная прядь… Как символ…