— Сто пятьдесят бэр не влияют на здоровье, — говорил Михановский, — если за всю жизнь… Ионизирующие излучения… Чернобыль — это же, простите, тоже испытательный полигон своего рода…
— Многое зависит от случая…
— Кто вы? — спросил Вадим. Не дождавшись ответа, заявил: — Вы мне нужны.
— Конечно, — оживилась Грация, — именно я, больше никто. Пьяная женщина — вот кто нужен захмелевшему мужчине. Зальет глаза — и… — Она не досказала того, что однажды сообщила ей хозяйка. Не осмелилась.
— Многое зависит от случайности, — продолжал гнуть свое Сергей. — Прошло радиоактивное облако, попал под его дождь — вот и схватил приличную дозу. А можно в самом центре — и ничего…
Антонина молча катала шарики из хлебного мякиша, слушала. Только непонятно кого — своего отца и Сергея или то, что говорил ей, Грации, Вадим. Гости из-под Киева тоже молчали, но Грация видела — они были насторожены и чутко настроены на спор Михановского с Сергеем. Старый Ким за время болезни сильно исхудал, нос и подбородок заострились, поэтому в его повышенном внимании было что-то особо тревожное.
— Да, можно находиться совсем рядом, но чаша сия тебя минет… — заметил ж е н и х.
— Сергей, — обратилась к нему Антонина, — у тебя есть дозиметр?
— Достанем, если надо. А что?
— А то самое. Достань… И скажи: от воды можно заразиться радиоактивностью?.. Ну, ладно, не радиоактивностью. Пусть!.. А от хлеба? Одежды?..
Грация шагнула с крыльца и остановилась. У так называемой сторожки в куче песка возились ребята, внуки Михановских и два новых мальчика. Спустились сумерки, жара исчезла, но мальчики были голые по пояс — перестали, видно, температурить.
— Так кто вы? — Вадим не отставал от нее, прилип с этим своим дурацким вопросом: интересничал.
— Гарринча — вот кто я, — сказала Грация. — Вы не увлекались футболом?.. Жаль, а то бы помнили, как я блистала лет пятнадцать — двадцать назад. Метеором проносилась по футбольному полю от ворот до ворот. Защитники падали направо-налево от моих финтов. Трибуны ревели в идиотском восторге…
— А потом?
— Суп с котом, — сказала Грация. — И марихуана. И крэк…
— Пятнадцать — двадцать лет назад о крэке не знали. Не было еще крэка.
— Все равно! — заупрямилась Грация. И помотала головой. — Я совсем пьяная, проводите меня…
Она не помнила, как они оказались в Пуховке. Дверь дома была закрыта, но Грация отогнула ребристый резиновый половичок на крыльце — тускло блеснул ключ.
— Спасибо, — сказала она Вадиму. — Вы очень любезны. — Язык плохо слушался ее. — М-можете идти… Наверное, Юлька уже приехала… Ж-ждет…
— Я не уйду, — сказал Вадим.. — И при чем тут Юлька? Вы не слепая, вы видите, что я…
— Нет-нет, — заторопилась Грация, выставив вперед ладонь. — Ни в коем случае. Нет. По крайней мере, не сегодня. Только не сегодня. Завтра… Не волнуйтесь, завтра…
А он и не волновался. Он был спокоен, уверен в себе и настойчив. И от этого Грация почувствовала себя еще более беззащитной, чем всегда, и подумала: вот кто оградит меня и спасет.
— Хорошо, — согласилась она, — значит, сегодня.
И, как бывало не раз прежде, давно, Грация вошла в чужой дом с чужим ей человеком.
В доме через дорогу доедали яичницу. Не одна — несколько ложек торопливо и вразнобой шаркали по дну сковородки, и лишь эти скрежещущие звуки — металл по металлу — раздирали утренний покой Пуховки. Стадо прошло тихо и незаметно. Даже щелканье кнута донеслось только издали, с края деревни, а вообще-то теперь Егорыч вел свою рогатую орду без прежнего шумового сопровождения. Пастух как-то потускнел, сгорбился, даже голубая трикотажная рубашка, кажется, выцвела. Еще на дальних подступах к окну Грации он опускал голову и сосредоточенно утыкался взглядом в дорогу, на которой с каждым днем все меньше оставалось целых асфальтовых островков. И овцы — ныне их никто не шпынял и не материл — перестали суетиться, двигались с подчеркнутой неспешностью, точно собаки-ищейки, вынюхивая в пыли одним им ведомый след. Одни лишь коровы оставались верными себе — безразличными к окружающему миру и, похоже, слишком поглощенными тем поразительным процессом, который непрерывно протекал внутри их крупных, пузатых — и в то же время костлявых — тел.
Окно было приглашающе открыто, но Грация держалась подальше от него, потому что ничего там, за окном, хорошего не было. Сковородку, видно, решили проскрести до дыр. Куст шиповника давно уже напоминал какой-нибудь саксаул или другое растение пустыни: ни цветочка, ни листочка; только острые шипы торчали из толстых, похожих на перекаленную и скрученную проволоку, ветвей.