Ей предстояло еще два дня прожить в этом доме, в этой темноватой и сырой комнате. Можно было бы, конечно, и сегодня, прямо сейчас, подхватить сложенный уже чемодан и податься к автобусу, а там, минут через пятнадцать — двадцать, — станция, а еще через час — московский вокзал, окутанный неумирающим запахом паровозного дыма. Паровозов давно нет, а дым живет в порах металлических конструкций, в стекле, даже в воздухе необъятного вокзального пространства. А дальше — бегом, узким перроном, в толкотне к первой телефонной будке с двумя копейками в потном кулаке, и «Здравствуй, я приехала»… Но она обещала сестрицам Михановским последний раз навестить их, а они поклялись непременно приехать на дачу: «Ты нас извини, мы, конечно, большие свиньи, но такое уж выдалось лето». — «Да, — сказала она, — ужасное лето». — «Почему?» — удивилась Юлия. Грация промолчала, иначе бы пришлось говорить очень долго — и о том, что все ее бросили и предали, а она сама предала Дубровина, и о том, как страшно идти словно бы обожженным лесом и как опасно жить в деревне, где ненавидят не только людей, но и собак.
И если уж честно и полностью отвечать Юлии, то нельзя было не вспомнить Толика Фирсова и Егорыча, все обиды и оскорбления, которые этим летом выдала ей судьба. Пожалуй, лишь о Вадиме она могла отозваться иначе — например, как о неожиданно оказавшемся рядом спасательном круге, когда уж не оставалось никаких надежд. Грация до сих пор помнила нежность, благодарность и покой, которые явились вместе с исходом взбунтовавшейся страсти, и даже мысль о Дубровине не перечеркнула этих ощущений. Но так было лишь в первые минуты, а потом все перевернулось, обнажая изнанку случившегося. «Нет, Вадим, нет, — говорила Грация, — было и сплыло. И никогда не повторится». — «Почему? Что произошло?» — растерянно спрашивал Вадим. А она твердила слово «нет», как вбивала гвозди в крышку гроба, — каждое «нет» все глубже хоронило эту их единственную встречу…
И все-таки — Вадим был. Но именно о нем Юлия не должна ничего знать.
Хозяйка открыла дверь без стука и молча замерла в шаге у порога в излюбленной позе: голые ступни расставлены широко; коричневые, в узлах, ноги видны почти до колен из-под старой ситцевой юбки; животом вперед; толстые руки то ли скрещены на низко обвисшей груди, то ли улеглись поверх выставленного живота.
Оглядела комнату, наверняка заметила непорядок: радиоприемник, не прикрытый салфеткой, но виду не подала. Сейчас ее интересовал более важный вопрос.
— Ты мне ответь, — спросила, — что там у вас в Москве говорят? Скоро конец будет ускорению и этой, как ее… перестройке?.. Когда победим-то?
— Не знаю, — сказала Грация, — думаю, процесс этот длительный.
— Знамо, процесс, — хозяйка вздохнула. Сложенные крест-накрест руки высоко поднялись и тяжко опустились. — А то мне больно желательно в счастливой и чистой жизни пожить.
— Мне тоже хочется… в счастливой и чистой.
Дозиметр оказался маленькой, аккуратной и, пожалуй, даже красивой коробочкой и почти умещался в ладони Сергея…
Минуя дачу, Антонина и Сергей направились к сторожке, около которой, согнувшись над белой пластмассовой ванночкой — в таких купают малышей, — стирала Евгения Петровна. У ног ее и на скамейке лежало детское белье. Волосы Евгении Петровны растрепались. Когда она заметила приближающихся Антонину и Сергея, тыльной стороной ладони поправила прическу. На виске и щеке осталась пена, и те несколько минут, пока все это продолжалось, пузырьки пены беззвучно лопались и пропадали, но вся пена не исчезла: засохнув, оставила след — седую запятую на лбу.
Грация не слышала, когда подъехала машина. Она увидела в окно веранды Антонину и Сергея — и вышла на крыльцо. Антонина шагала устремленно и размашисто. Такой походки Грация у нее не знала; старшая из сестриц Михановских обычно не шла — плыла, медленно и с вызовом, давая постороннему глазу время и возможность оценить достоинства пышной фигуры. Сергей вроде бы двигался неспешно, но приблизился к Евгении, Петровне одновременно с Антониной, и вот именно тогда Грация рассмотрела, что в руке у него какая-то голубая коробочка, которую он, похоже, скрывал от других, по крайней мере, не стремился демонстрировать.
Все время они молчали. И так же без слов Антонина нагнулась к куче белья и, выхватив оттуда мальчишескую рубашку, протянула ее Сергею. Грация удивилась: зачем? что происходит? И Сергей тоже вроде бы недоумевал. Он даже пожал плечами, но это скорее был жест подневольности: не моя инициатива, я только подчиняюсь — и, смущенно улыбнувшись, поднес к рубашке голубую коробочку. Грация находилась довольно далеко от них, но хорошо слышала, как, помедлив, Сергей негромко и будто виновато произнес: