— Зашкаливает.
Из сторожки вышел старый Ким. С разных концов участка сбежались ребята и встали позади Евгении Петровны непривычно тихой стайкой. Потом отрывисто хлопнула калитка. Невольно обернувшись, Грация увидела Юлию, за нею шел Вадим. Она не удивилась, не огорчилась, она даже не растерялась: слишком поглотило ее то, что делали Антонина и Сергей — этот странный, неизвестный, как бы рождающийся на ее глазах ритуал: Антонина методично, будто отдавая поклоны, нагибалась, выхватывала рубашку, майку или трусы, подносила их к дозиметру и брезгливо отбрасывала в сторону. А Сергей, по-прежнему тихо и смущаясь, произносил одно и то же слово: «Зашкаливает… Зашкаливает…»
Грация приблизилась к ним и услыхала, как тонко и дробно щелкает дозиметр, как тяжело дышит раскрасневшаяся от непрестанных наклонов Антонина. И тут прибор в руках Сергея прямо завыл: щелканье слилось в сплошной жалобный звук, похожий на человеческий плач, — это Антонина схватила со скамейки и поднесла к дозиметру слежавшийся детский свитер.
— Черт-те что! — удивился Григорий Максимович. Он тоже оказался здесь. И Марьяна Леонидовна стояла рядом с ребятишками. — Черт-те что! — повторил Михановский. — Прибор исправен?
Сергей пожал плечами, протянул на открытой ладони дозиметр:
— Я взял из лаборатории. Прямо со стенда. Должен быть в порядке. Но я еще проверю… и завтра…
— Никаких завтра! — крикнула Антонина. — Мне все ясно сегодня. Сейчас… — Она подбежала к Лизе, взяла ее за руку: — Пошли. Одевайся, мы уезжаем отсюда. — Повернулась к Евгении Петровне: — Вы… вы… Мы вас приютили. Отогрели. Спасли ваших детей. А вы? Вы о наших детях подумали?.. — И Антонина, рванув за руку, потащила дочь к дому. Платье обтягивало ее толстую, уже начавшую сутулиться спину; под пучком волос на шее обозначилась жировая складки. Ступала Антонина тяжело, подволакивая ноги, и была в этот момент особенно похожа на Марьяну Леонидовну, когда та возвращается со станции, проводив после двух дней веселья очередную ораву гостей.
— Убийцы! — неожиданно выкрикнула Юлия. — Фашисты! — Театральным жестом она вскинула руку. — Проклинаю вас! Убирайтесь!
— Замолчи! — приказал Михановский. — В этом доме пока хозяин я, понятно?
— Хозяин! — Юлия фыркнула. — Какой ты хозяин? Забор повалился. Яблоня рухнула. Насос не качает. Фундамент треснул… — Она перечисляла это внезапно охрипшим, злобным голосом и загибала пальцы. — Лестницу наверх починить не можешь. Дети ноги ломают… Сидишь, газеты читаешь. Бездельник ты, а не хозяин.
Грация подумала, что у Михановского может случиться удар: так густо он побагровел. Чуть отдышавшись, Григорий Максимович с трудом выдавил сиплое:
— Шлюха… — И тоном прозревшего короля Лира произнес: — Мои дочери — шлюхи, самые нормальные шлюхи… А мужики ваши — кобели… Все до единого. Суки и кобели. В общем, нормальная собачья свадьба.
— А ты старый дурак и завидуешь нам, — парировала без промедления Юлия. — Ты б и сам потешился на этой свадьбе, да мочи нету. Съел?
Лицо у нее пошло багровыми пятнами и показалось Грации до странности плоским. Широким и некрасивым.
Было еще не поздно — тени удлинились, начали темнеть, но еще не загустели и не слились в единый покров. А Михановский почему-то решил проводить ее до ворот. И фонарик захватил.
— Черт-те что, Грация, — говорил он, высвечивая на ходу дорожку из гравия бледным и подрагивающим кругом, — черт-те что происходит в моем доме… Мне стыдно, Грация. И, пожалуйста, поверьте мне: Юлька врет, я не завидую молодости, я вообще ничему и никому не завидую, потому что такого чувства во мне не было никогда. Старость ведь ничего не рождает, Грация. Если был человек, к примеру, смолоду прижимист, он может превратиться в отъявленного скупердяя. Это так. А молчуны с годами нередко становятся затворниками и совсем вроде бы немеют… Откуда во мне зависть, если ее не было никогда?
Михановский удивлялся громко и, без сомнения, искренне. Его удивление было замешено на неожиданной, а потому особенно горькой обиде. Однако слова Григория Максимовича не вызывали сочувствия, что-то мешало проникнуть им вглубь, вызвать ответное движение души. Впрочем, это «что-то» уже не было для нее секретом. И все-таки Грация сказала успокаивающе:
— Вы философ, Григорий Максимович.
Он отмахнулся кулаком с зажатым в нем фонариком.