Отпуская наборный круг после седьмой цифры, Дубровин опять забеспокоился: почему Грация не позвонила? Ведь он так привык к ее обязательности и точности. Даже к этой глупейшей фразе, которую Грация называет секретным паролем: «Дарья Ивановна, здравствуйте. Я приехала», он привык тоже и забеспокоился: «Вдруг что-то с ней произошло?» И от этого волнения, усиленного тем, что Грация отозвалась не сразу, а спустя значительное время, услыхав наконец ее голос, Дубровин задал не менее глупый вопрос: «Ты приехала?»
Безусловно, Грация могла рассмеяться: а где же я, если отвечаю тебе? Приехала, приехала. Могла рассердиться, прошло полдня, а ты только опомнился! В общем, Дубровин рассчитывал на различные варианты ответа, включая довольно непредсказуемые: человек в расстройстве, ждет неприятностей, мало ли что… Но то, что прозвучало в телефонной трубке, было совершенно неожиданным, и если бы Дубровин не узнал голос Грации, то решил бы: я ошибся номером.
— Ненавижу, — ровным голосом произнесла Грация и повторила: — Не-на-вижу!
Это случилось летом 1986 года, когда на природу обрушились боль и страх, а люди растерялись, разъединились и стали защищаться от беды ложью и озлобленностью, вместо того чтобы взяться за руки и зарыдать, а потом, смиренно помолившись, идти дальше… Но уже по-иному идти.
Это было необычайно жаркое лето, опаленное огнем Чернобыля.
НЕМНОГО СМЕШНО И ДОВОЛЬНО ГРУСТНО
Повесть
1
Жарким августом мы плыли по желто-грязному Дунаю. Река обмелела, фарватер вел себя безобразно, и на одном из внезапно родившихся перекатов наш туристический кораблик застрял.
Сначала его дергал шлепавший мимо по своим делам чешский буксир. Потом пытался сдвинуть с мели плосколобый толкач под венгерским флагом. Он, как сосредоточенный на единственной мысли баран, старательно упирался кранцами то в один наш борт, то в другой, заходил с кормы и с носа, но — никакого результата. Давным-давно переживший все сроки «турист» только скрипел переборками, под днищем скрежетала галька, сварные швы стонали по-живому и, как мне представлялось, натягивались, будто жилы человеческой плоти, а мы тревожились: не рассыпался бы!
Всегда гордый капитан потерял петушиную осанку. На его форменной рубашке под мышками появились темные пятна, увеличивающиеся с каждой новой неудачей. Помощь, предложенную австрийской самоходной баржой, которая в сравнении с нами напоминала кита, глазеющего на треску, капитан отклонил, бодро и вежливо проорав в усилитель: «Сэньк ю вери мач!» Можно было подумать, что пребывание на мели для него — радость или забава. Мол, посидим и слезем, когда пожелаем.
Палило солнце, не давая отблесков в грязной желтизне забортной воды, лениво обтекавшей старый кораблик. Когда нас перестали дергать и толкать, туристы успокоились и полезли на верхнюю палубу — кто дожариваться, кто завершать начатый три недели назад чуть ли не обязательный при таком долгом безделье флирт. Застучали шахматные фигуры. Зашелестели тройки, семерки, тузы… Когда белый-беленький румынский теплоход выразил нам свое сочувствие истеричным гудком, мало кто из моих попутчиков оказался на высоте вежливости. Человека два-три помахали в ответ. Взлетела всего одна панамка — и то невысоко. Какую-то фразу пробубнило корабельное радио — может, капитан благодарил за моральную поддержку братьев румын, а то просто отдал очередную команду своим многочисленным подчиненным. Потом я узнал, что это была информация: через два часа придет мощный, современный буксир, и тогда уж наверняка мы двинемся дальше — к дому.
Я не полез наверх. Стоял в тени под окном своей каюты; держался за прохладные пластиковые поручни и не без жути наблюдал, как из метровой, наверное, трубы, торчавшей среди береговых камней, извергается в Дунай ядовито-синяя жидкость. Впрочем, замечал я, в ней были и другие оттенки: зеленоватый, красный; была голубизна; даже сверкало золото. Этот поток непрерывно обрушивался в реку — и там яростно бурлила мерзопакостная пена. Но мне все же казалось — я надеялся, верил, — что вот-вот где-то там, в глубине придунайской территории, кончится запас радужных помоев. Или кто-то мудрый и начальственный опустит заслонку. Поток наконец прервется, пена растает, течение унесет грязь и химию, а Дунай опять станет голубым. Только голубым. Как в песнях, вальсах и рекламных буклетах.
Я ждал невозможного чуда, наверное, потому, что очень устал. Мы все устали: трехнедельная гонка по семи странам, соединенным «сточной канавой Европы», могла доконать кого угодно. К тому же несмолкаемая жара. Плюс железная дисциплина. Каждое утро мы брали у руководителя группы загранпаспорта, чтобы съездить коллективно, на автобусе, — в очередной музей. Вернувшись к обеду с берега, паспорта сдавали, чтобы получить снова для вечерней вылазки. Когда, совершенно измочаленные, мы поздним часом возвращались в дом-корабль, наш руководитель опять стоял у трапа, принимал и считал паспорта, а староста группы учитывал нас по головам. Порой их подсчеты не сходились, и они оба — уже затемно — мотались по каютам, выявляя, кто же, вопреки запрету или по забывчивости, обманул их бдительность и оставил при себе наисекретнейший документ. Наконец все стихало. Наступала ночь. И тогда бодрствующие члены команды — вахта — приступали к обсуждению собственных проблем не совсем трезвыми голосами. Впрочем, порядок команда знала: если какой-нибудь пассажир, высунув в иллюминатор голову, начинал протестовать против шума, спорившие замолкали. Но ненадолго: алкогольная энергия неукротимо требовала выхода.