Я пялился той ночью в низкий и серый — давно не беленный — потолок и думал о словах сумасшедшего соседа. Нет, не солгал Семен Лазаревич, не преувеличил грозившей мне опасности. Я же читал газеты. Гонение на «сморкачей» коснулось и моих родственников. Я вспоминал, что проклятые на школьном собрании менделисты-вейсманисты-морганисты и иже с ними космополиты носили в основном еврейские фамилии. Правда, встречались среди них русские, армянские и иные псевдоученые, но в тот момент мое сознание было сужено и ограничено своей лишь болью.
Этот новый, неизведанный прежде, страх унижал и лишал объективности. Я плакал и пытался мечтать о невозможном. Я спрашивал: за что? почему? Не находил ответа, но не сомневался и на кончик ногтя, что менделисты — враги, сионисты — изуверы, космополиты — предатели. И тогда возникал другой вопрос. Самый страшный, самый подлый и самый безответный, потому что сама постановка его была, как сейчас любят говорить, некорректной, но в то время не только я не знал этого слова, а потому настойчиво спрашивал себя в ночной духоте маленькой комнатки на Пятой Черкизовской улице: «Как это случилось, что среди врагов народа, врагов Страны Советов, противников самого Иосифа Виссарионовича, оказалось столько евреев?» Я ведь и до откровения, изреченного нашим собственным сумасшедшим, знал об этом ужасном факте: если очень старательно рассматривать замазанные тушью страницы старых учебников, то в подписях под зачерченными насмерть фотографиями и в самом тексте можно было прочитать: Тухачевский, Лев Борисович Каменев, Рудзутак, Косиор… Кем же еще они были, люди с такими нерусскими фамилиями. А иудушка Троцкий? Он-то уж несомненно родился, как и я, с м о р к а ч о м.
Ни на один из своих полудетских вопросов ответа я не находил. От этого становилось еще страшней и безысходней. Я открещивался от своей недостойной нации. Страх порождает безумие и обыкновенную глупость. Я отъединял себя от матери и сестры, чтобы не замарать их. Ведь мне уже мерещилось, что мандатная комиссия поставила на мне несмываемый черный крест (или шестиконечную звезду?). А коли так, моя пропащая судьба может горько отразиться на жизни моих родных. И они откажутся от меня. Я мысленно сочинял письмо Сталину с клятвами в верности и мольбой о справедливости. Тем-то и страшен был мой новый страх, что уже в зародыше его была подлость, а в самых маленьких, еще бледно-зеленых росточках содержалось махровое предательство…
К девяти утра был я в институте востоковедения. Он находился тогда в Сокольниках, недалеко от моего дома, и это сыграло решающую роль: если поступлю, мне не придется тратиться на дорогу, добегу туда за тридцать — сорок минут. Я жалел маму, которая тащила в одиночестве нас с сестрой, — так объяснялся выбор института. На самом же деле моя жертва не имела никакого отношения к заботе о матери. Просто я сломался за ночь и всеми средствами изворачивался перед судьбой, вымаливал себе таким добрым намерением какой-нибудь шанс. Страх, вроде бы с рассветом отодвинувшись в глубину сознания, не растаял там навеки, а только затаился. И уже дал свой первый цветок: ложь, круто замешенную на далекой от меня прежде демагогии.
Я ехал в институт — последний, естественно, раз пользуясь трамваем, последний раз расходуя тридцать копеек, полученных у мамы. Больше никогда и ни за что! В любую погоду буду бежать по улице вдоль линий. Стану спотыкаться, скользить, падать, но, как средневековый суровый и непоколебимый рыцарь, непременно выполню свой обет.
В приемной комиссии института востоковедения анкеты выдавал сухой и маленький пожилой мужчина в черном костюме. У него были густые седые усы и, как у Семена Лазаревича, голый блестящий череп. Он доставал анкеты из шкафа, который каждый раз открывал и закрывал большим золоченым ключом. Ключ лежал перед ним на темном полированном столе в абсолютном одиночестве — больше ни бумажки, ни карандашика, голый стол, если не считать желто-коричневых, сплетенных между собой, пальцев старика, отражавшихся в зеркальной официальности столешницы. Выдавая анкеты, их хранитель предупредил: «Один раз испортить можно, а два нельзя. Вторую анкету выдам, а третью не жди. Если что непонятно, спрашивай. Спрашивать разрешается».