И вдруг — бунт?
У нас, конечно, были свои проблемы, но сытная и регулярная, пусть и не очень-то вкусная, еда, зрелища — их было много, больше, чем мы могли переварить, шатания по магазинам, разрешенный, почти узаконенный флирт на верхней палубе и энное количество иных развлечений для тела и души, включая просмотр передач западного телевидения, — уж никак не предполагали взрыва. Ну и что, если чуждые нам телепрограммы сечет на экране звездный дождь помех? Никто ведь не обязался устраивать для туристов высококачественные просмотры разных там ненашенских детективов, секс-шоу и политических дискуссий, тем более что мало кто владел иностранными языками для понимания чужих споров. Спасибо, что вообще пускали в телесалон вне зоны уверенного приема отечественного вещания…
О бунте я узнал от Любавина. Он вдруг выскочил на нижнюю палубу из корабельного нутра, необычайно взъерошенный, напуганный и одухотворенный одновременно. Клочки волос воинственно вылезали из его ушей, и не было рядом директрисы, чтобы отработанным — незаметным, как ей казалось, — движением водворить их на место. Он выпалил мне про бунт, про то, что возглавила всех — ну, не всех, только тех, кто жил в трюме, рядом с машинами, «подпольщиков», иначе говоря, — Жанна.
«Вы, пожалуйста, не удивляйтесь. У нее замечательный, общественный темперамент, — говорил Любавин, — она повела за собой массы на капитана. Картина, доложу вам, достойная кисти Делакруа. «Свобода на баррикадах» — знаете? конечно, знаете! — вот что подсознательно вдохновило нашу Жанну. Ну, конечно, и ее тезка, которую так удачно сыграла Чурикова…»
Как и любой протест, бунт, который возглавила Жанна из машбюро, возник не на пустом месте. Вдруг кончилась вода в кранах — и в душевых, и в корабельных уборных, именуемых гальюнами. Не стало очередей, но ведь и воды не стало, и спустившаяся с верхней палубы толстая, уставшая от жары молодая женщина не могла ополоснуться даже после непременного «Кто последний? Так я буду за вами».
Любавин посмеивался. Поэт веселился. У него было доброе сердце, он не держал зла на Жанну в своей душе, прикрытой рубашкой, которую каждый вечер стирала и гладила аккуратная директриса. Рубашка была из странного материала: как все, Любавин, конечно, потел, но она оставалась сухой и жесткой. Он без злобы острил по адресу Жанны, я тоже не должен был серьезничать — и сказал насчет мелких проблем, меркнущих перед заботой, которой пронизана каждая, минута нашей жизни в круизе. Полная политическая и социальная защищенность. Сдал свой паспорт руководителю группы — и никаких проблем: спи спокойно, дорогой товарищ, пока радио вновь не вызовет тебя на берег — к автобусу. А то ведь переутомишься, если начнешь шляться когда и куда угодно. И даже очень хорошо, что мало кто из нас владеет немецким, итальянским и английским, а то бы торчали в телесалоне, вместо того чтобы поджариваться на солнце, переставлять шахматные фигурки и творить визуальный блуд.
«Визуальный блуд» выскочил из меня случайно. Но выражение это понравилось Любавину. «Если вдуматься, — сказал он, — то очень многое в нашем с вами длительном путешествии визуально. Это как чай вприглядку. Есть чай вприкуску, традиционный чай. А существует и вприглядку».
«При крайней степени бедности», — сказал я.
Любавин удивленно вскинул на меня узенькие, хитрые и умные глаза: «Ну что вы! Что вы! Чай вприглядку — очень полезно и гигиенично. Чтобы, не дай бог, не подхватить диабет, сиречь — сахарную болезнь. Она, говорят, пока неизлечима».
«И что наша собственная Жанна д’Арк?» — спросил я.
«Она повела за собой огромные массы на штурм капитанской каюты. Капитан просил потерпеть. Машины не работают — нечем качать воду. Но наша девственница была непреклонна. Посмотрели бы на нее. «Хватит, — кричит, — экономить горючее! Мы страдаем, а вы получаете премию!» Капитан поклялся, что никакой премии не ждет: всю экономию съедает эта проклятая мель. Придется платить за буксир. И вообще, сказал он, наш корабль свое отплавал. Давным-давно его пора на переплавку. Слава богу, последний рейс. «Клянусь, — сказал капитан, — это самый последний рейс, и наше судно пойдет под огненные резаки». Вот как красиво и мужественно выразился капитан. Но Жанна не поддалась капитану. Она захотела проверить, есть ли вода в сливном бачке его личного клозета. Матросы встали стеной. Директор круиза собирает совещание в верхах…»