Обед подходил к концу. Доминошники полным составом, включая болельщиков, толпились вокруг бочки с водой, имевшей диаметр метра полтора, и затягивались сигаретами или папиросами «по последней». Посреди бочки плавал одинокий окурок (вообще-то окурки в воду не кидали — имелись специальные урны), и Гоша пристально изучал его, демонстрируя волю и безразличие к трепотне Озолина: мели, Емеля, твоя неделя, а все ж послали за границу-то меня, а не тебя.
И наверняка его выдержка возобладала бы над несерьезным настроением Витьки, но неожиданно на Витькиной стороне оказался корифей Троицкий. Положив ладонь на плечо другому корифею — Курбатову, Троицкий произнес насмешливо и со значением:
— Вон оно, оказывается, каков твой лучший воспитанник Георгий Челомбитько!
Курбатов неодобрительно покашлял, поднес к глазам запястье с часами и тем самым категорически пресек возможные для Гоши неприятности.
— Все, конец, работать пора, — сказал Курбатов, поднялся со скамьи и неторопливо направился к корпусу сборочного цеха.
Из сада к сборочному вела посыпанная утрамбованным кирпичным, боем ровная дорожка. Ее давно затоптали, и она потеряла свой ярко-красный праздничный цвет! Вот по ней и косолапил без спешки Курбатов, внушительно поводя из стороны в сторону тяжелыми плечами. Шея у Курбатова была короткая, между чертой недавней стрижки и воротом спецовки белела узкая полоса. Корифей довольно заметно сутулился, и, глядя ему вслед, Гоша вспомнил, что Курбатов болен и лечится от какого-то паразита, забравшегося к нему в организм во время пребывания Курчатова в одной из южных стран. Потому-то и в арабский эмират на берегу Персидского залива пришлось оформляться Челомбитько. Разве он сам рвался туда? И вообще…
Неделю, наверное, подряд по стеклянному «фонарю», который был у цеха вместо крыши, по очереди барабанили дождь и град. Потом лег первый снег. И лишь затем товарищ Кузьминых разрешил Гоше: «Можно». И поздравил с отсутствием рекламации.
Гоше выдали внушительную премию. Марусе на нее купили сапоги на белой платформе и семь клубков мохеровой шерсти, а Севке — широкие горные лыжи со специальными ботинками и кривыми палками. Севка сказал, что кривые они — для амортизации, когда отталкиваешься, спускаясь с вершины, но Гоша прикинул, что сыну сгодились бы и прямые, по крайней мере пока. Вот когда в заводском спортклубе создадут горнолыжную секцию, тогда — пожалуйста.
Катюшку тоже не обошли вниманием — достали костюмчик к зиме: на молнии и утепленный якобы гагачьим пухом. Гоша подумал: «Черт его знает, чей там, внутри, пух! Кто ж из обыкновенного любопытства станет распарывать костюмчик?»
Сам он к зиме оказался без обновы. Но тоже пока. Поскольку в первую же получку, решили они с Марусей, надо приобрести приличную куртку с капюшоном. Теперь модно носить куртки.
В день получки Гоша пришел на работу и увидел в тамбуре за первыми дверями цеха афишу: «Отчет шефа-монтажника Челомбитько Г. В. о загранкомандировке». Вторые — стеклянные — двери были наполовину открыты под напором потока воздуха от калорифера. От этого же теплого воздуха афиша, не закрепленная снизу, раскачивалась и колыхалась. Лишь придержав ее рукой, Гоша обнаружил, что отчитываться ему предстоит прямо завтра, и сильно испугался.
Он рванул к профоргу, чтобы просить отсрочку, но просьба не имела результата, хотя профорг Зайцева посочувствовала ему. Таков, мол, приказ начальника цеха Никитина.
В кабинете у начальника, к Гошиной радости, сидел секретарь партийного бюро Огарышев Глеб Николаевич. Он был человеком очень отзывчивым. Однако и Огарышев не смог оказать Гоше помощь: все дни, вплоть до ноябрьских праздников, занимали всякие-разные важные мероприятия.
— Мы не хотим комкать ваш отчет и присоединять его к какому-нибудь заседанию, — объяснил Глеб Николаевич. — Все же первая ваша поездка. Школа для молодых. Учтите, Георгий Владимирович, вопросов наверняка будет много. Готовьтесь. Основательно готовьтесь.