— Серена, дорогая, не может быть, чтобы он это сказал, — мягко запротестовала Фанни.
— Но он же это имел в виду! Значит, по его мнению, репутация моя настолько неустойчива, что ее может опорочить поездка в спортивном экипаже?
— Ты же знаешь, что это не так. Не сердись на меня, Серена, но не только кучка батских завсегдатаев и старых дев могут подумать, что ты ведешь себя слишком легкомысленно. — Пылающие гневом глаза обратились к Фанни, и та торопливо добавила: — Да, да, это все чепуха, конечно же! Тебе до этого и дела нет, но я убеждена, что ни один мужчина не может позволить, чтобы о его жене так думали.
— То, что позволял отец, не должно обижать Гектора. Его вид… Тон, которым он сказал мне последние слова… Это просто невозможно!.. Честное слово, мне на редкость не везет с женихами: сначала Ротерхэм…
— Серена! — вскричала Фанни, сильно покраснев. — Как ты можешь сравнивать майора Киркби и Ротерхэма?
— Ну, по крайней мере, Ротерхэм никогда не читал мне нотаций о светских приличиях! — капризно ответила Серена. — Он точно так же не обращает ни малейшего внимания на все условности.
— И это не делает ему чести! Я знаю, ты не всегда думаешь то, что говоришь, когда у тебя плохое настроение, но сравнивать их — нет, это просто возмутительно! Один из них так высокомерен, с резким характером, тиранскими замашками, и манеры у него до того грубые, что почти неприлично; а другой так добр, заботлив, опекает тебя, так сильно тебя любит… О Серена, прости меня, но я просто поражена тем, что ты только что сказала.
— Могу себе представить! Действительно, их просто нельзя сравнивать. Ты прекрасно знаешь, что я думаю про Ротерхэма. Но позволь мне всем отдавать должное и, если ты позволишь, наделить его хотя бы одним достоинством. Я согласна, что тебе это достоинством не кажется. Но не будем спорить об этом. Мой скандальный экипаж ждет меня, и, чтобы нам не поссориться как следует, я лучше оставлю тебя, моя дорогая!
Серена отправилась прочь, дрожа от негодования — обстоятельство, заставившее ее грума, наделенного привилегией говорить в ее присутствии, сказать, что, может, оно и к лучшему, что миледи будет управлять сейчас не своей знаменитой серой парой.
— Фоббинг, придержи язык! — сердито скомандовала девушка.
Обычно гнев ее быстро проходил, и девушка редко долго оставалась в плохом настроении, поэтому к тому времени, когда характер нанятых лошадей стал ей ясен, обида ее почти прошла. Раскаяние быстро сменило ярость, и правота слов Фанни дошла наконец до нее. Она снова увидела лицо майора, обиженное и смертельно униженное, припомнила, как давно он был влюблен в нее, и, не сознавая, что говорит вслух, воскликнула:
— О, я самое противное существо на всем белом свете!
— Ну, я бы это не сказал, миледи, — ответил удивленный грум, — я этого не говорил, да и говорить не буду…
— Так ты все еще ругаешься? — прервала его Серена. — Если тебе эти клячи кажутся резвыми скакунами, так я о них иного мнения.
— Нет, миледи, для вас не было бы никакой разницы, будь они хоть призовыми победителями, — заметил Фоббинг сурово.
— Нет, для меня-то как раз и была бы разница, — вздохнула она. — Интересно, кому-то теперь достались мои серые?
— Ну вот, теперь у вас будет приступ тоски и уныния! — добродушно проворчал грум. — Да если бы вы правили даже парой кляч, что непрестанно спотыкаются, вы и тогда затмили бы любую даму на дороге, миледи, уж это я вам могу точно сказать! Пора бы вам поворачивать, если только не хотите запоздать с возвращением в конюшню, — это ведь не такие лошадки, что делают по шестнадцати миль в час.
— Да, нам пора возвращаться, — согласилась Серена.
Фоббинг замолчал, и она смогла погрузиться в свои неприятные размышления. К тому времени, как они снова подъехали к Лaypa-плейс, она довела себя до состояния раскаяния, которому необходимо было немедленно дать выход. Не останавливаясь, чтобы освободиться от шляпки, Серена поспешила в маленький кабинет, примыкавший к столовой, на ходу сдергивая с рук перчатки и говоря через плечо дворецкому:
— Мне надо, чтобы Томас немедленно отправился с запиской от меня в Лэнсдаун Кресент.
Она запечатывала порывисто написанное бурное письмо, полное извинений, когда кто-то постучал в парадную дверь. Несколько секунд спустя она услышала, как майор говорит: «Вам не надо докладывать обо мне!» — и вскочила с места в ту самую минуту, как он вошел в комнату.