Отец лежал на высоких подушках, лицо почти сливалось с белизной наволочек.
Я бессильно опустился рядом и взял его за руку.
Невероятно, но я будто бы услышал его голос внутри собственной головы, он звучал мощно, словно оркестр, наполнял меня звуками, как воздухом и все отзывалось во мне и тянулось к отцу, как подсолнух к солнцу.
Теплый ветер дул в лицо, все вокруг меня было живым, настоящим, отец — молодым и полным сил, а я стал мальчишкой, и все мне было подвластно и все было юным и удивительным.
— Эй, сын! Смотри, какой дуб! Настоящий дуб из «Войны и мира»! Давай-ка, наперегонки, кто первый добежит?
И я, маленький, бежал и бежал по полю, путаясь ногами в разнотравье, бежал и бежал на голос, потому что знал, что это сейчас самое важное для меня. Бежал и сам тоже кричал:
— Папа, папа! Я добежал, я первый, смотри!
И тепло отца перетекало из его руки, от его тонких пальцев, в мои, словно он передавал мне часть своих чувств, мыслей, планов, размышлений… По наследству.
— Вот такая у нас работа, — тихо напомнил Харон. — У вас еще есть пара дней по нашему расписанию.
Обратно мы ехали в тяжелом молчании. Светлана всхлипывала, терла нос платком, я пытался осмыслить события.
На повороте на улицу Маяковского мы остановились на светофоре. У заправочной станции мигал красный, а потом, на пешеходном счетчике, вместо цифр, отсчитывающих секунды, появился пунктир.
— Переправа, — сказал я негромко, сам себе. – Переправа.
Конец