— Слава нашему доброму господу богу Иисусу Христу!
Боярыня подняла на них глаза, наполненные слезами, и еще сильнее прижала к своей груди голову Лаймуте, но ничего не ответила. Лаймуте сквозь слезы увидела только богатырскую фигуру рыцаря Греже, затуманенные черты его лица и еще сильнее зарыдала.
— Боярыня, неисповедим промысел божий, а воля его святая — судьба каждого из нас, — не поднимая глаз, заговорил комтур Герман. — Боярыня, поверьте нам, ваш муж, властелин этого замка, погиб как истинный христианин и настоящий рыцарь; он и похоронен в Вильнюсе в освященной земле, как пристало благородному христианину. Боярыня, меня и вот благородного рыцаря Греже послали наместник магистра нашего ордена, маршалок Энгельгард Рабе, и его лучший друг, князь Витаутас, чтобы мы передали от них тебе и твоей дочери и всем вашим людям доброй воли слово утешения и сочувствия…
Комтур говорил через переводчика рыцаря Греже, и после каждого переведенного предложения с новой силой вскрикивали служанки и все люди замка, а боярыня и Лаймуте еще сильнее прижимались друг к дружке.
— Боярыня, — продолжал свою речь комтур Герман, — кроме этой горестной вести, я должен сообщить тебе и радостную новость и надеюсь, что такая милость со стороны нашего благородного магистра и его друга князя Витаутаса поможет тебе перенести удар судьбы; боярыня, наместник благородного магистра нашего ордена, маршалок Энгельгард Рабе, посоветовавшись со своим другом князем Витаутасом, приглашает тебя в Мариенбург, чтобы ты гостила там и прислуживала княгине Анне. Я и благородный рыцарь Греже будем сопровождать тебя с теми твоими людьми, которых ты пожелаешь взять с собой, и постараемся, чтобы ты не испытала никаких неудобств…
— А где мои сыновья? — сквозь слезы спросила боярыня.
— Отважные рыцари, твои сыновья, боярыня, сопровождают князя Витаутаса в Пруссию. Я надеюсь, что мы еще застанем их возле Немана, если выедем отсюда завтра или послезавтра. Я должен добавить к этому, боярыня, что благородный маршалок нашего ордена за военную доблесть и отвагу наградил обоих твоих сыновей: Кристийонаса — серебряными шпорами, а Манивидаса — почетным платьем витинга, которое он наденет в Мариенбурге, когда примет святое крещение.
Казалось, у боярыни кончились слезы. В ее объятиях как будто замерла и Лаймуте. Было ясно, что обе женщины, подавленные горем, теперь должны немедленно обдумать свою судьбу. Комтур и рыцарь Греже поняли это и, раскланявшись, удалились, пообещав завтра снова встретиться с боярыней и вместе все обсудить.
Когда крестоносцы ушли, в ноги боярыне бросился старый Висиманта, только что освобожденный из подземелья; низко поклонились ей и другие бывшие рабы и пленники крестоносцев. Теперь, когда гарнизон замка увеличился, слуги уже не представляли никакой опасности, поэтому крестоносцы не мешали им общаться и разговаривать.
Вскоре собрались плакальщицы, мужчины развели на дворе замка большой костер и возложили на него жертву Перкунасу — лучшего быка. Когда костер разгорелся, бросили в огонь копыта быка, бросили сохранившиеся в замке вещи боярина: оружие, рога, кубки, копья и другую утварь, которая могла понадобиться его душе во время путешествия на небеса, к теням его предков. Тем временем женщины затянули плач.
Крестоносцы и этому не мешали.
На следующий день в Ужубаляйском замке крестоносцы устроили свой суд чести. Рыцарь Дранк обвинил перед комтуром Германом своего бывшего помощника Ганса Звибака в обмане, из-за которого ему пришлось участвовать в жестоком убийстве в деревне Парайсчяй и во взятии замка нечестным путем. Рыцарь Дранк во всем обвинял Ганса Звибака и оправдывался, что сам он не знает ни литовского, ни немецкого, поэтому его обманули и провели. Свидетелями были Кулгайлис, Шарка и несколько членов отряда крестоносцев. Особенно странные показания о схватке в лесу со злым духом дал оруженосец братик Оскар Фукс.
— Сколько вас было?.. — спрашивал комтур.
— Четверо.
— А злых духов сколько?
— Много.
— Как это — много?
— Я не смог сосчитать.
— Ну, около сотни было?