Жутко, страшно в глубине пущи. Не думает человек ни о беседе, ни о песне, хочется ему только оглядываться и слушать, о чем пуща шумит, как птахи щебечут, и тихо все запоминать. Иногда в чащобе раздаются и совсем странные звуки, но туда лучше не смотреть…
Однако не страшатся жемайтийцы лесных духов своих сумеречных пущ. Не угнетает их и мрачность леса. В пуще жемайтийцы чувствуют себя как дома. Не нападут здесь на них жадные крестоносцы, не пролезут в пущу пронырливые поляки, не притащатся меченосцы. Здесь им ничто не угрожает: в лесу помогают и боги, и лесные духи. В пуще жемайтийцы сами чувствуют себя богами…
Шумит, качается бескрайняя жемайтийская пуща. По верхушкам деревьев ветерок гуляет, а в той бескрайней пуще, возле одного тихого озерца, прямо-таки кишмя кишат то ли люди, то ли звери, то ли какие-то таинственные лесные существа: бородатые, в звериных шкурах; босые и в постолах. Здесь же пасутся стреноженные кони, стелется дымок, вкусно пахнет жареным мясом… Повсюду слышен шорох, шелест, приглушенные голоса, и все обеспокоены, и все чего-то ждут. Вокруг одного большого костра сидят несколько уже немолодых бородатых мужчин, жарят на вертелах мясо, разговаривают.
— Даже не думай, Судимантас, чтобы они так скоро вернулись: уж кто дошел до Медининкай, тот еще долго там гулять будет… Смотри, уже сколько лет ни поляк, ни крестоносец медининкские земли не топтал, — говорил боярин Кинсгайла, вгрызаясь в медвежий окорок.
— Твоя правда, боярин, богатый тот край, однажды и я погулял в Медининкай, — принялся расхваливать медининкские земли боярин Кершис. — Помню, в том году, когда мы с маршалком ордена и нашим князем пытались Вильнюс взять. Уж как мы стены били, как на приступ шли, но чтоб хоть одной ногой в замок ступили… Договорились мы, несколько бояр, к нам еще крестоносцы присоединились, иноземные рыцари, и в легких доспехах пустились мы в Медининкай. Вот если б вы знали, ребята, на какую деревню ни налетим, в какую избу ни ворвемся — везде ящики набиты полотном, шкурами, шерстью, нитями; от льна потолок в клетях проваливается… А уж медка хмельного, квашеных грибов, сушеного мяса, рыбы, орехов — хоть на телеге вывози.
— Да, медка, рыбы и грибов — хоть на телеге вывози, а вот аукштайтийских лошадок с нашими не сравнить, — как бы пристыдил боярина Кершиса боярин Мишкинис. — И мы несколько лет назад по медининкским землям погуляли. Окрестности Лиды тоже опустошили. Награбили всякого добра: и полотна, и повойников, и соболей. Лошадей тоже немало взяли. Верно, лошадки вроде и красивые, и жирные, и бегают неплохо, но когда пришлось назад отступать, по болотам топать, тут они и обезножели. Некоторых так и оставили в болотах…
— Хватит крестоносцам добра в медининкских землях и без лошадей, — мечтал еще один боярин.
— А уж девушки и женщины вокруг Медининкай — хоть пальчики облизывай: певуньи… — И молодой боярин потер руки.
— Вокруг Лиды тоже, — откликнулся другой.
— Не знаю, в Лиде я не бывал, а вот вокруг Медининкай…
— Певуньи-то певуньи, но царапаются не хуже кошек. Видите, что певуньи с боярином сделали? — И молодой боярин, показав на бородатого мужчину с прищуренным глазом, объяснил: — Работа медининкских певуний.
Бородатый мужчина нахмурился, поднялся и, поправив в костре головешку, сказал:
— Да вот ночью налетели, наверно, за крестоносца приняла…
— Если б приняла за крестоносца, то и второй глаз вырвала бы, но узнала жемайтийца, потому и пожалела.
Все рассмеялись.
— Они нам — и то не поддаются, а уж от крестоносцев защищаются как кошки.
— Отважные бабы в Медининкай, ничего не скажешь, была бы ихняя воля, не пустили бы к себе поляков, а теперь-то Ягайла повсюду своих людей понасажал. В Медининкай мы тоже нашли польский отряд.
— Сильно отбивались?
— Некогда им было отбиваться: одни по избам попрятались, другие в костел залезли, но мы их выкурили, будто хорьков…
Вокруг остальных костров тоже стайками сидели мужчины: разговаривали, варили, жарили; другие приглядывали за лошадьми, пасущимися на лужайке, или бегали в лес по дрова, в озерцо за водой. Были и такие, которые, казалось, ничем не интересовались, а, улегшись под деревьями и положив под голову седло или мешок с сеном, дремали или просто отдыхали.
Из глубины пущи донесся вой волка. Все притихли и прислушались. Волк подал голос во второй раз, в третий, и тут же ему откликнулись другие волки, подальше и поближе.
Вскочили мужчины, сидевшие вокруг костров, встали дремавшие под деревьями и прислушались.