Присев за стол, мать задвинула мой стул и села напротив. Через пару минут пришёл отец, взъерошенные чёрные волосы по плечи сразу бросались в глаза; он часто приходит в таком состоянии на завтрак — словно никогда не спит, под глазами вечно синяки. Я мимолётно, но замечала его ужасный вид. Обычно такие люди заняты работой по уши.
— Антуан, ты же совсем не спал, — мать вскочила из-за стола, подбегая к мужу, — неужели торговля не идёт? — спросила она у отца, поглаживая его бледные щёки рукой. — Эх, совсем лицо твоё осунулось, да ещё и холодный. — Цокнув языком, она отстранилась, приглашая его за стол.
— Не получается расширить торговлю, ты же знаешь. — Присев за стол, он погладил меня по волосам, пока я сосредоточенно боролась с луком в салате, откладывая его на край тарелки.
— Но так себя изводить ты не должен, — проворчала мать, зло посмотрев на мужа, который неловко опустил взгляд в тарелку.
— Я постараюсь управиться со всеми делами как можно скорее. — Положив в рот салат с капустой, отец прожевал и продолжил: — Надеюсь, скоро торговля будет возможна и за пределами Эйфлерина.
Я даже не знала, чем занимается моя семья; видимо, очень трудно поддерживать достаток и уют. Несмотря на всё сказанное, показалось, что мать была права, и изводить себя нельзя, но и не работать тоже недопустимо. Просто какое-то противоречие получается, которое не побеждается единым ударом. Отодвинув салат, я стянула с корзинки с фруктами мандаринку и сосредоточенно начала её очищать, но пальцы слишком сильно продавливали кожурку, заставляя сок вытекать из фрукта прямо мне на руки и стол. Мать лёгким движением отобрала эту мандаринку, что заставило меня удивлённо застыть на месте. Быстро поморгав, я посмотрела на руки матери, которая легко, большими частями, распечатала фрукт, протягивая его мне. Послушно взяв мандарин в руку, я съела первую дольку. Если бы была возможность есть сладкое когда угодно, то я бы все дни напролёт уплетала вкуснейшие мандаринки, ведь у них очень сладкий сок с умеренной кислинкой, которая придавала полное блаженство вкусу, а также мне нравились шоколадные конфеты, пирожные и торты с исключительной сладостью.
Когда мы все позавтракали, отец помог мне спуститься, ведь я так и не достаю ногами до пола, когда сижу на стуле — да, мне предстоит ещё долго расти. Интересно, когда я была звездой, я думала о том, сколько буду расти? Почему-то я плохо помню себя в небесном царстве. Но отчётливо запомнила ненависть к людям и ощущения смерти себя и Нэрим. Эх, если бы она только знала, что к ней испытывал святой — ни за что не убила, но жизнь ему бы испортила своей поломанной душой.
— Инес, не хочешь прогуляться со мной? — неожиданно вымолвил мужчина, смотрящий на меня, почему-то долго ожидая ответа. Я лишь кивнула и пошла к выходу из столовой, а отец пошёл следом. Мне казалось, будто чувства, которые я испытывала сейчас, уже были у меня когда-то давно. Словно какое-то волнение переполняло весь мой разум. На выходе служанки уже привычным жестом накинули на нас тёплые накидки.
Мы вышли в сад за нашим особняком. По нему проходила длинная тропа из серой гальки, она разделялась на две — вёдшую к конюшням и к главному входу в особняк — и соединялась у выхода. В отличие от сада в храме, где были лишь белые розы, тут росло большое разнообразие. Окунувшись в воспоминания лета, я вспомнила, будто совсем недавно ходила по саду среди можжевельника, вдыхая свежие ароматы; обходила просторные аллеи, наслаждаясь зеленью необычных деревьев, или как удивлялась деревьями кизила, на которых листья, словно закат, излучали алые цвета. В углублённой части сада было моё самое любимое место: там росли деревья с сочными яблоками и уже спелыми вишнями. Возвращаясь в реальность, становилось грустно от осознания того, как быстро пролетело лето, освободив место прохладной осени, которая забрала всю сладость и листву, даже не успевшую толком пожелтеть, а оставшиеся фрукты на деревьях сгнили, превратившись в чёрные осушенные плоды.