— Никуда.
— Как — никуда? Ты ведь почти у Волги! А я иду с репетиции, вижу — знакомая девочка…
Он совсем растерялся от этой непонятной ему замкнутости. Но оставить Аленку одну он никак не может.
— Почему мы стоим, когда такой холод? — осторожно говорит Дмитрий Михайлович. — Пошли ко мне, к нам. Дома волноваться не будут?
Да что он к ней пристает, когда она так устала! Собравшись с силами, Аленка стряхивает с себя привычное оцепенение, выдергивает руку и поворачивается, чтоб уйти. Но Дмитрий Михайлович ее не пускает.
— Деточка, что с тобой? — спрашивает он совсем тихо и снова берет ее руку, греет в своих ладонях.
Так называла ее только мать… Сколько, оказывается, накопилось в Аленке слез! Они мгновенно заполняют глаза, вырываются из берегов, текут по щекам, скатываются к подбородку.
— Мама… Она умерла…
Аленка дрожит и плачет и не может остановиться.
— Пойдем к нам, деточка, — обнимает ее Дмитрий Михайлович, — мы же совсем рядом с домом. Там нас накормят, напоят чаем — у Татьяны Федоровны как раз выходной…
Надо что-то сказать, что-то немедленно сделать, чтобы она перестала так плакать! Нет, он совсем не умеет обращаться с детьми…
— Ты знаешь, — торопится он, — мы вовсю сейчас репетируем "Снежную королеву", и, представь себе, наша принцесса вдруг нахватала двоек. Пришлось Валю от репетиций отстранить.
Обнимая Аленку за плечи, защищая от ветра, Дмитрий Михайлович ведет ее к себе домой, где тепло и сытно и есть Таня. Что-нибудь она придумает, как-то поможет этой худенькой несчастной девочке.
— Хочешь играть принцессу? — осеняет его счастливая мысль. — Хорошая роль, со словами! Вернется Валя — будет у нас две принцессы! У нас и Герды две и два Кая.
— У меня тоже двойки, — всхлипывает Аленка.
— Ну и что? Подумаешь, двойки! — фрондерски фыркает Дмитрий Михайлович, совершенно не заботясь о логике собственных слов. — Разве бывает жизнь без ошибок и двоек? Скучная жизнь! И, между прочим, как раз из двоечников получаются артисты, певцы и художники.
— Почему? — удивляется Аленка.
— Потому что они непоседливы, любознательны и с фантазией. — Только бы она не расплакалась снова! — Они, понимаешь, не могут учить и учить, как заведенные, каждый день… Нет, учиться, конечно, надо… — Как раз вчера из-за истории С Валей руководство втолковывало ему, что он прежде всего педагог. — Но у нормального человека должны же быть срывы… У тебя по какому двойки, наверно, по математике?
— Да… А откуда вы знаете?
— Догадался! — Он радуется, как маленький. — Сам был двоечником, закоренелым, матерым двоечником!
— Правда? — Аленка прерывисто вздыхает, неуверенно улыбаясь.
— Честное слово… Ну вот мы и пришли! Сейчас нас с тобой покормят, а потом мы посмотрим роль — ты уж нас выручай, хорошо?
Оранжевый абажур над круглым столом, фаянсовая белая супница, фотографии и афиши, таинственно всплывающие из полутьмы, — все видится смутно, неясно, сквозь двигающийся, наваливающийся на Аленку сон. Она сидит на диване, и глаза ее закрываются сами собой. Даже в собственной комнате не чувствует она себя так спокойно: дома страшно без мамы. Усыпляюще тикают ходики, за окном бесшумно хлопьями валит снег, женский голос доносится как сквозь вату:
— Смотри, Митя, какой снегопад.
Чьи-то руки кладут ей подушку под голову, поднимаю на диван ее ноги, укутывают пушистым пледом. Руки ласковые и теплые, почти как у мамы.
— Поищи, Митя, в тетрадке, у тебя же есть адрес. Надо предупредить, а то там, наверное, беспокоятся, — последнее, что слышит, засыпая, Аленка.
— Нет, — бормочет она через силу, — никто там не беспокоится.
— Ну уж никто, — ворчит в ответ Дмитрий Михайлович, — так не бывает.
Но Аленка уже спит.
Дмитрий Михайлович едет в трамвае на другой конец заносимого снегом города. Кондуктор, закутанная в клетчатый платок, с большой старой сумкой, с катушками билетов на толстом ремне простужено выкрикивает остановки, дергает за старую, с бахромой, веревку, с легким звоном отправляя промерзший трамвай, они подолгу ждут, пока расчистят пути, — давно не было такого сильного снегопада! Пассажиры беззлобно бранят снег, а заодно и трамвайные власти с их всегдашней растерянностью перед стихией, и только Дмитрий Михайлович стоит молчаливо и безучастно.
Он думает о спящей в его доме девочке, думает с давно забытой нежностью, он вспоминает сына — того, маленького, увезенного от него навеки, потом опять видит Аленку, свернувшуюся на диване клубочком. Думы странным образом переплетаются, чем-то нерасторжимо связаны, и заслоняет их взволнованное лицо Тани.