Стены и мебель уже поглотил мрак, и только на ту стену, где стояла печь, падал мертвенный свет последнего вечернего отблеска реки, теряясь в пологе постели. Большой темный сундук с платьями вздымался высокой могилой.
Сквозь дым турецкого табака она, устав от дум, смотрела на светлый квадрат окна, как смотрят темной ночью на сияющий месяц. Услыхав позади себя мышиную возню, она оглянулась и увидела, что в комнате совсем темно, хотела крикнуть, но крик застрял в горле.
Широко раскрыв глаза, Дафина поняла, что ей не спастись от так пугавшей ее темноты, которая ее уже окружила. Кроме побеленной печки, где сушилась, точно привидение, простыня, да светлого проема окна, все уже погрузилось в глубокий мрак, наполненный шумом воды. Пропали столы, кровать, двери, и Дафина в ужасе обнаружила, что не видит больше на ковре свою туфлю. Во дворе выли собаки.
Мрак сдавил ей горло, а страх не давал пошелохнуться. Она тряслась в ознобе, чувствуя, как ледяной холод наползает на ноги. Пальцы совсем окоченели. Она хотела подняться и бежать, а вместо этого еще глубже зарывалась в подушки.
Ей почудилось, будто простыня на печи шевелится, а из-за полога слышно чье-то холодное дыхание. Потом она увидела вдруг, как из черного сундука, где хранились ее платья, поползли мыши. Скорчившись и дрожа всем телом, она таращила глаза на сундук, где кишмя кишели жабы, слизняки, страшные клубки змей. Подобрав к животу колени, с застрявшим в горле криком смотрела она готовыми выскочить из орбит глазами, как белая простыня с печи приближается к ней. Тут же она поняла, что в темноте за пологом кто-то стоит. Трясясь в ледяном ознобе всем телом и вцепившись трясущимися руками в волосы, Дафина вдруг увидела, как из темноты протянулась рука.
Белые, как мел, пальцы, извиваясь, порознь подползали все ближе. Вот рука сошла, словно белая кошка, с освещенной стены и поползла по вещам и печке. В тот же миг Дафина увидела и другую руку, она зашла со спины и, хватая платья со стены, комкала их и разбрасывала по полу. Наконец Дафина приглушенно вскрикнула: у полога постели показался живот, огромный живот ее мужа, а на белой простыне — его рот, глаза, нос и вся голова, окровавленная, с перерезанным горлом, над головой плавала черная треуголка.
Потом позади призрака зашаталась стена, и она вдруг увидела золотые колосья и горы, увлекаемые куда-то потоком пшеницы, овса и ржи, льющимся с чердака. Перед ее глазами поплыли хороводы звезд — голубых, фиолетовых, желтых, залившие необычайно теплые воды, над которыми синело небо. С душераздирающим криком она вскочила с постели и оказалась лицом к лицу с мужем, кровавым и страшным, увидела Вука Исаковича — мертвого, разлагающегося. Такое бывает во сне, когда, спасаясь от волков, выбегаешь из леса и внезапно у отвесной скалы натыкаешься на громадного медведя.
Так Дафина в первый же день после измены мужу, ударив руками о темноту, упала и повредила в себе плод.
Таким образом, в ту весну, которая вслед за поздними морозами расцвела с необузданной пышностью, воспаленный мозг, страх, одиночество, безумные мороки госпожи Дафины, порожденные фантасмагорией темного вечера, загубили мир и покой в доме Аранджела Исаковича.
Дафину нашли лежащей без памяти в луже крови. Две недели повитухи не могли остановить кровотечение. Сгорбившаяся, пожелтевшая и худая — кожа да кости — она с трудом делала четыре шага от постели к зарешеченному окну, где ее усаживали на подушки.
Здесь она с утра до вечера наблюдала за током реки, цветением на островах и облаками в небе.
За исключением одного часа утром, когда являлся старый врач-турок из Белграда (его привозил на своей барке сам кир Аранджел), чтобы лечить ее какими-то травами, которые она должна была пить в теплой ванне, и одного часа вечером в среду, когда приезжал врач из Осека (за каждый визит он получал по дукату и лечил ее при помощи железных трубок, при этом укладывал ее на целый час так, что она лежала чуть ли не головой вниз), Дафина была в полном одиночестве, все оставляли ее в покое, вернее покидали ее.
Прислуга — от страха, соседи — потому что она была желтой и казалась умирающей, а кир Аранджел — кир Аранджел потому, что гнушался ею.
Впрочем, больная была спокойна и тиха. С того страшного вечера глаза ее так и остались вытаращенными, большими, синими, она стала непохожа на себя, ссохлась и сморщилась. С кружевным венецианским платком в руках она сидела у своего окна совершенно неподвижно. После длившихся всю ночь истошных воплей, когда ее наконец привели в себя, она замолчала как мертвая.