Предчувствуя близкую смерть, он, как это часто бывает с толстыми и здоровыми людьми, ни с того ни с сего впадал в тоску. Точно камень, сорвавшийся с горы, он казался себе ослабевшим, дряхлым и, лежа в неторопливо следовавшей за полком повозке, все больше предавался унынию.
Устремив взгляд на исполинские пики и синие их тени на снегу, он в теплые весенние дни ехал, вдыхая аромат елового бора и вспоминая прожитую им жизнь. Несмотря на страшные громады каменных утесов среди елей, ветви которых издали напоминали распростертые над бездонными пропастями крылья, все казалось тут необычайно легким, готовым вот-вот воспарить в небо.
Вообразив себя умирающим, он останавливал повозку, ложился у дороги меж старых пней и грел на солнце больной живот; надвинув на глаза треуголку, он часами наблюдал за кишащими у его головы муравьями.
Разжалобясь, он настолько уходил в свои мысли, что ему порой чудилось, будто его везут на сене в повозке. Мерещилось, что он сидит у самого себя в ногах под высокой елью и смотрит на свои огромные сапоги и обтянутые ляжки, на раскрытую волосатую грудь, на кружева рубашки и серебряные гайтаны, на черный плащ, на обвислые щеки и приплюснутый нос и разговаривает с самим собою, глядя в свои большие желтые глаза с припухшими веками и темными крапинками вокруг зрачков.
Молодость не только не приходила ему на память, но даже когда он силился ее вспомнить, неясные картины тут же исчезали и таяли, неизменно оттесняемые образами жены и детей. И золотая пора, проведенная в войнах с турками, тоже не вспоминалась, она смешивалась с картинами бесконечных мест, где он останавливался с женой и где родились их дети. Все в его прошлом казалось ему теперь бессмысленным.
Словно тени, следовали за ним жена, надоевшая ему донельзя, и дети, хотя и родные, но жившие всегда вдалеке от него. Он не знал, вернется он к ним или нет, но ощущение окончательного разрыва с семьей крепко засело в его мозгу. Зачем все это, если даже нет возможности сделать для них то, что хочешь, если с ними или без них все равно вертишься волчком по чужой воле. И он, такой, каким стал теперь, расфуфыренный и головастый, уже принадлежит не своей жене и детям, которые по нему плакали, а совсем другим людям, которым стоит только шевельнуть пальцем, и он тотчас же побежит без оглядки через горы и реки, не считаясь ни с собственными муками, ни с горем, в какое повергает своих близких, ни с безумием, которое подстерегает его впереди.
Ведя по чужой воле эту страшную жизнь, он, весь искромсанный, оставлял частицы своего существа в разных странах, куда больше никогда уже не ступала его нога. Разве он не привык жить так, чтобы видимое не видеть, а невидимое видеть, покидать то, что не хочется, и сидеть там, откуда бы с радостью ушел? Мало того что после смерти он не сможет уже попасть туда, где ему было так хорошо и где его с радостью встречали, он и сейчас, при жизни, не волен уже вернуться туда, где прожил по десятку лет и где ему хотелось бы осесть. Почувствовал ли он двадцать лет тому назад или не почувствовал нежнейшее пробуждение весны под Осеком или тишайшую тишину вечеров под Варадином, никто его не спрашивал. И туда и сюда путь ему заказан, дорога ведет его по чужой указке, совсем в другую сторону. Разве не он пролежал несколько месяцев неподвижно, находясь между жизнью и смертью, со страшной раной, что тянулась от горла до правого плеча? Там, у самого устья Дуная, в его глазах стояли только желтые отсветы разлившейся воды, песка и верхушек тополей. А через три года, когда он вновь там проходил, никто и имени его не помнил, а валашка, которую он тогда особенно жаловал и щедро награждал, даже не узнала его.
Лежа в траве под елями над простиравшимися внизу разлогими долинами и темными лесами, убаюкиваемый свежим горным воздухом, он мучительно искал в своей прошлой жизни такое, что могло бы поддержать в охватившей его непреодолимой усталости и предчувствии смерти.
Догнав на своей тяжелой повозке полк, располагавшийся на отдых в селах и у мостов, либо своих офицеров, которые от нечего делать охотились, устраивали облавы с гончими, а по ночам ходили на даваемые в их честь вечеринки, Вук Исакович обычно выбирал себе место для ночлега повыше, оставляя полк неподалеку в лесистой долине. Сверху люди, лежащие в траве вокруг костров, в отсветах пламени напоминали ему зверей.
Во мраке постепенно пропадала дорога, которая поднималась все выше, и еще долго виднелись освещенные солнцем вершины.