Привыкшие во всем следовать примеру своего командира, офицеры, разряженные, вычищенные, вылощенные, затянутые в новые ремни, скрипевшие при каждом их движении, искоса поглядывали на Исаковича, тем более, что в полку ходили слухи о его прежнем знакомстве с принцессой. Настроение у них было ничуть не лучше, чем у него. При свете многих сотен свечей им казалось, что они так и не смогли избавиться от следов хлеставших их бесконечных дождей, ночлегов в селах и под повозками, долгих недель, проведенных в грязи, неряшестве и неухоженности. Чувствуя себя неуверенно на скользком паркете, они пугливо озирались на статуи полуголых женщин, стоявшие по углам, куда им хотелось забиться. Предупредительно вежливые придворные, надушенные и причесанные, в шелковых чулках и в длинных бархатных камзолах, с тонкими, как прутик, шпагами на боку, предлагавшие сыграть в карты, казались им столь же странными, как и придворные дамы, которые допытывались у них, как это они проводят ночи под открытым небом. У дам на голове были целые сооружения из волос, цветов и перьев, лица их были раскрашены, грудь — оголена, а из-за широких кринолинов, когда офицерам случалось обходить дам, они боялись опрокинуть столики со стоящими на них алебастровыми вазами.
Затянутые в мундиры, они потели от неловкости, вечер для них, как и для их командира, тянулся мучительно долго. Они держались все вместе, кланялись, угодливо улыбались, краснея, отвечали на вопросы и готовы были провалиться сквозь землю. Многие узы полковой дружбы и побратимства завязались в муках того вечера.
Вместо молодого принца, придворные старались, согласно приказу, растолковать им щекотливое положение Вюртемберга во всей этой военной кутерьме вокруг венского престола, на котором к тому же сидела женщина, и вдохновить их на бой, превознося дружбу вюртембергцев и сербов, скрепленную кровью и столь важную для обеих сторон. Но главное, говорили они, слава о сербах должна прогреметь по всему миру, ибо такова воля божья. Однако готовясь сесть за карточные столы, офицеры Вука Исаковича нисколько не были тронуты этим славословием. Самый богатый среди них, заядлый игрок, капитан Антонович заранее предупредил товарищей, что их будут обманывать и что особенно следует им опасаться женщин, которые усядутся с ними рядом. Таким образом, придворные красавицы, ожидавшие от них совсем иного, тщетно сидели с любезным видом в их обществе, растерянно мигая и скрывая улыбки веерами. Дам принимали в игру скрепя сердце; судорожно стискивая одной рукой карты, а другой — кошелек, офицеры громко переговаривались по-сербски, отпускали остроты по адресу присутствующих, уверенные в том, что никто их не поймет и никто не перехитрит. Что же касается связей Вюртемберга и сербов, то у них на этот счет было свое мнение — они сквозь зубы проклинали Вюртемберг со всеми его потрохами.
И все-таки дьявольское пламя свечей в серебряных канделябрах, сверкание зеркал, блеск черных лакированных столиков, мраморных каминов и обтянутой шелком мебели ослепили и одурманили их настолько, что им вдруг захотелось проиграться; внимание теснящихся вокруг них оголенных благоухающих дам льстило им и подымало в собственных глазах, у них появилось желание показать себя, показать свое богатство и значительность, щедрость и широту души, рыцарскую учтивость. Они наперегонки кинулись брать карты у красивейших дам, осыпаемые их ароматной пудрой, жевали сласти и засовывали в карманы полученные под столом на память платочки и локоны этих красавиц. Тщетно взывал к ним капитан Антонович, раздавая карты и собирая золотые. Оттаяв наконец и повеселев, они толкали столики и качались в креслах так, что те трещали как орехи.
А позже, когда растворили двери, они увидели, что наступил вечер и длинные тени пустынных подстриженных зеленых аллей, завершающихся белыми колоннами, уже подошли к ступеням террасы. Едва ощутимый легкий ветерок приятно освежал, а небо своей однотонной, водянисто-спокойной окраской вносило успокоение. Не менее хрупкие, чем стекло в больших распахнутых неподалеку от них дверях, тонкое, непрочное, готовое разлететься вдребезги, если вдруг ненароком угодишь в него локтем, палкой, шпагой или стулом, они не думали сейчас, что смерть, быть может, уже у порога и через несколько дней их уже не будет на свете, как не будет пестрых гирлянд из позолоченной бумаги, цветов и стекляруса, развешанных в их честь. И никому из этих офицеров не приходило в голову, что после них не останется ничего вечного, умиротворенного и прекрасного, такого, как этот вечерний сад, обычно полный жизни, а сейчас затихший, чтобы снова проснуться на заре, а останется лишь вонючий, обтянутый волосатой кожей труп да недолгая память там, в их юдоли, среди болот и топей. Слова Исаковича о том, что пора прощаться, они встретили с неудовольствием: уходить им не хотелось. В сверкании зеркал им вдруг представилось, будто они вознеслись на небо и сидят, легонько покачиваясь, среди звезд на мерцающем Млечном Пути. После пыли, забивавшейся в горло, нос и рот, оседавшей в морщинах на их лицах, после тяжелого похода через горы и реки, через болота и овраги, через села и сады, дворы и гумна, они вдруг вообразили, будто попали в другой, застывший навеки мир и сидят, разодетые в шелка, среди расписных стен, мебели из розового дерева, туи, бархата и драгоценных камней и любуются вечером, садами, чудесными фонтанами и полными очарования красавицами; и стоит только протянуть руку к этим озаренным лунным светом зеркалам, и твоими станут прекрасные ожерелья, божественно округлые груди, вечернее небо, тишина и забвение.