Наконец он появился, трясясь на лошади, в сопровождении нескольких генералов, офицеров и мушкетеров и, едва поздоровавшись с Исаковичем, приказал приступить к упражнениям. Исакович начал с боевого клича: «Мария Терезия!»; потом солдаты приветствовали барона. Поднимая знамя, они выкрикивали его имя и титул, однако, сколько их ни наказывали, они под громкое «виват» невольно кричали не «Беренклау», а «Ребенклау».
Потом Исакович пустил полк беглым шагом с ножами в зубах в атаку прямо на него. Генералы переполошились, а у Беренклау от удовольствия мурашки побежали по телу. Потом Вук построил полк в три шеренги и скомандовал: «Ружья на изготовку!»
Сидя на лошади так, словно он обнимал ее своими длинными ногами за шею, фельдмаршал-лейтенант барон Йоганн Леопольд Беренклау принялся за смотр людей, рассказывая свите о прежних боях, что было у него признаком наилучшего расположения духа. Потом приказал Исаковичу явиться к нему после обеда и уже на ходу, отдавая честь знамени, спросил, умеют ли солдаты грести.
Когда, к великой радости Исаковича, всем довольный барон Беренклау уже покидал полк, который все еще стоял, замерев на месте, что-то заставило фельдмаршал-лейтенанта оглянуться. Он нахмурился. Исаковича всего передернуло.
Аркадий, который, ведя его жеребца в поводу, старался держаться сзади, неожиданно стал их обгонять, покачиваясь из стороны в сторону, что на фоне застывших шеренг не могло не броситься в глаза.
— Какого черта? — немигающим взглядом уставясь на денщика, тихо спросил Беренклау, которому хотелось, чтоб первый смотр прошел как можно торжественнее.
Исакович, мечтавший о том же, обомлел, не в силах выдавить из себя ни слова.
А денщик, увидев нахмуренное лицо Беренклау, дернул жеребца за повод, пытаясь его успокоить, зашептал ему что-то ласковое, но почувствовал, что соскальзывает с лошади вместе с седлом, судорожно ухватился за гриву своей кобылы. Напился он, как и каждую ночь, оплакивая погибель, ожидавшую их всех, и только сейчас начал трезветь от страха и боли.
Когда Беренклау заорал на него, у бедняги потемнело в глазах, он сообразил, какое зло причинил полку, и решил, что он причина всех несчастий. Совершенно отрезвев, извиваясь от боли в лодыжке и напрягая все силы, чтобы не упасть вместе с седлом, у которого ослабла подпруга, он ухватился за хвост вертевшейся лошади.
Беренклау гневно посмотрел на него, не зная, что железное стремя вонзилось в ногу денщика, и погнал коня рысью. Генералы, офицеры и мушкетеры последовали за ним.
Аркадию надо было ехать за сопровождавшим командующего Исаковичем. Кое-как выпрямившись, он стегнул по силившейся сбросить его кобыле. В глазах мельтешили пригорки и лозняки, его бил озноб, от боли он обливался холодным потом. Пытаясь уразуметь, что крикнул ему по-немецки Беренклау, Аркадий, потрясенный до глубины души, с тоской смотрел на австрийских генералов и офицеров и крыл их про себя последними словами.
А отупевший и усталый полк тем временем двинулся обратно к лагерю, в лес.
Выехав из лощины между двумя холмами, они увидели внезапно открывшуюся им покрытую лесом противоположную сторону Рейна, залитую солнцем, с очертаниями Вормса у подножья далеких гор. В то же мгновение французы открыли по ним огонь. Все пришпорили лошадей, кроме Аркадия, который, хоть и слышал свист пуль и чувствовал, как дрожит лошадь, не мог отвести глаз от привольных, светлых горизонтов на той стороне реки.
Когда стрельба усилилась, он сошел с лошади, которая остановилась как вкопанная, чтобы отвести ее в сторонку и успокоить. Увидав, что он остался на пригорке с лошадьми один, Аркадий, озираясь на французские форпосты на том берегу, начал нашептывать ласковые слова своей кобыле и дергать за повод жеребца. Чтобы спасти лошадей, он надумал зайти за холм и у дерева осмотреться и решить, что делать дальше. Он побежал, но пули засвистели со всех сторон, ударяясь в землю у самых его ног, и Аркадий лег. Внезапная стрельба и то, что его заметили, удивили его. Он вскинул тяжелую с похмелья голову, поднялся, чтоб поглядеть на французов и обругать их так же, как незадолго до того обругал австрийцев.