Дафина не видела, как из-за горы солнечный свет разлился по ивнякам, по залитым водою кустам, болотам с летающими аистами и чибисами, за которыми она привыкла наблюдать, сидя у окна, как и за мирными стадами, что пасутся у берега и отражаются в воде вверх ногами. Она не проснулась и тогда, когда исчез с неба серебряный месяц, а в последние дни, напуганная своим состоянием, она с особым удовольствием находила его в синем небе, усаживаясь на заре у окна. Без нее далеко-далеко на горе проступила и череда деревьев, которая становилась видна лишь тогда, когда солнечные лучи уже заливали равнины; этой минуты она вот уже скоро два месяца неизменно и с радостным нетерпением ждала, потому что тут же исчезали смрадные болотные испарения под окном и солнце начинало так приятно пригревать, освещая ее с ног до пояса, когда она, вся застывшая, полулежала, откинувшись на стуле, что ей казалось, будто она поправится.
Она не проснулась и тогда, когда поднялся весь дом с его барочниками, пастухами и свинарями, заскрипели журавли у колодцев и замычали волы, не проснулась, когда ее служанки, заглянув через тихо отворенные двери и увидев, что она спит, на цыпочках подходили к ее сундуку с новыми платьями, которые они в последние дни ей шили.
Она лежала без памяти, губы ее дрожали, зубы, на которых налипла пена, выбивали дробь, ее даже оставили бредовые картины, вперемежку с реальными живо встававшие каждое утро перед ее глазами.
Плавни, болота, муж со страшными ранами на теле, с распоротым животом, с вытекшими глазами, разбитым теменем, разведя руки, старается схватить и задушить ее, она же выскальзывает из его рук как тень. Мимо нее шагают все быстрее и быстрее роты солдат, среди которых она десятки раз обнаруживает мужа — страшного, головастого, окровавленного. Какие-то далекие города, по крутым улицам которых она, вся запыхавшись, бежит с мужем, а в них, особенно в нее, без конца стреляют; и не только солдаты, но и ружья, парящие в воздухе или висящие на деревьях. Своего деверя Аранджела во время болезни она часто и с удовольствием видела во сне, он целовал ее под мышкой и щекотал.
Переходя из забытья в забытье, она порвала в то утро всякую связь с небом и землей и лежала недвижно, вся в поту, почернев как труп.
Но в полдень Дафина все же пришла в себя. Устало открыв большие глаза, она увидела потолок и толстую побеленную балку, на которой были глубоко врезаны символы Христа, и мгновенно узнала свою комнату, всю устланную простынями, смоченными уксусом, и двух старух, которые мельтешились возле нее и, поджав губы и крестясь, вытирали ей рот и глаза. И тут, пораженная, она поняла, что умирает.
В ужасе она хотела вскочить, закричать, но только забилась и задрожала, старухи тут же подхватили ее. Крик был едва слышен во дворе, хотя ей казалось, что она кричит так громко, что ее услышат и на той стороне Дуная, а судорожные усилия рук лишь чуть-чуть приподняли тело. Внезапная слабость, по сравнению с которой вчерашнее состояние казалось самим здоровьем, напугала ее так, что она ударилась в слезы. И сразу во всем доме запричитали, заголосили женщины. Ее приподняли на подушках, утирали пот со лба и с губ пену, а она невнятно, как помешанная, бормотала и все к чему-то тянулась руками; успокоилась она только тогда, когда к ней подвели детей.
Приподняв голову, она дышала быстро-быстро, и взгляд ее широко открытых глаз непрерывно бегал от стены к стене.
Дафина была в сознании, но ежеминутно забывала, где она. И так, то закрывая глаза, то снова их открывая, то теряя слух, то улавливая самый тихий шепот, то заикаясь, то говоря тихо, но вполне внятно, она промучилась до самой ночи.
В безумном отчаянии ей захотелось еще раз увидеть мужа, хотя она ясно сознавала, что Вук Исакович ушел на войну. Годами страшась за его жизнь, боясь, что его убьют, содрогаясь при одной мысли об этом, она в глубине души смирилась с тем, что он погибнет, что однажды его привезут домой окровавленным, тем более, что он всегда сам об этом говорил. И сейчас ей казалось невероятным, что она умирает раньше его, и еще более невероятным, что его здесь нет. Ей представлялось, что одного лишь его присутствия было бы достаточно, чтобы смерть отодвинулась или, во всяком случае, была бы легче — заснуть и все. Дафине и в голову не приходило, что ее неверность могла как-то этому помешать. Напротив, она собиралась рассказать мужу и об этом, как и о всех прочих своих страданиях за время его отсутствия. Главное, чтобы он был здесь, возле нее, а она была уверена, что он приехал бы, если бы знал, что она умирает.