Перед женитьбой Павел расплатился и распрощался со своей венкой, словно станцевали полонез и разошлись. А когда овдовел, отдавая дань природе, ограничивался любовью служанок. Но и это ему было противно. Г-жа Божич обольстила его, как красивая потаскуха обольщает здорового, сильного мужчину. Но, побывав у нее в семье, увидев ее навязчивость, он отвернулся от нее, как отворачиваются от пьяного товарища, когда он начинает вопить так, что впору затыкать уши.
Слова о том, что жизнь коротка, что они пробыли так мало вместе, твердил и он сам в бесконечных вариациях тех же и других слов, но впервые он услышал их, точно с того света, во сне, на ночлеге в Дукле.
Этот простоватый, кичливый наемный воин, привыкший к жизни среди гусар, к лошадям и конюшне, содрогался душой при виде осеннего увядания природы, при встрече с любым горем; после этой ночи в Дукле он понял, что такое в человеческой жизни любовь и смерть.
И если в Темишваре и Варадине досточтимый Исакович полагал, что женщина и любовь существуют лишь для удовлетворения естественных потребностей мужчины, что это все равно как случка жеребца с кобылой, то на пути в Россию Павел понял, что любовь мужчины и женщины должна быть вечной и что другой такой женщины, на какой он был женат и какую схоронил, он уже никогда не встретит!
Он вспоминал, как на ее губах, — прежде таких сочных, ярко очерченных и красных, словно она ела вишню, — когда он утирал ей пот со лба и с лица, с последним шепотом о быстротечности жизни выступили капельки крови.
Мучась, она впилась в них зубами.
А когда боли утихли и муки миновали, ее лицо снова стало красивым, как в минуты счастья.
Крупные, светлые слезы блестели на ее ресницах.
Во сне он, казалось, видел за ней заходящее солнце.
Голова ее свесилась с подушки и напомнила ему большой красно-белый цветок, похожий на те, что у них были в саду; в Варадине их смешно и трогательно называли сережками.
Он был совершенно спокоен и не позволил женщинам ее трогать.
Обмыл ее сам.
Под тусклое мерцание упокойной свечи.
Исакович очнулся от кошмара в день своего отъезда из Дукли весь окоченевший от холода.
Придя в себя, он решил, что на дворе, наверно, уже светает, хотя в смрадной избе, где он спал, было темно. Ночник угас, а сквозь завешенные овчиной деревянные створы окна́ без стекол свет почти не проникал.
Он оделся, выбежал во двор и замер, ослепленный.
Все вокруг было залито светом, мир будто преобразился.
Луга, овцы, его возок, рощи, далекие леса, горные вершины, скалы Бескидов — все было покрыто инеем. Землю затянула белая, снежная паутина. Всюду расцвели, засверкали ледяные цветы.
В лесах, где еще вчера опадали желтые листья, где еще царила золотая осень, иней серебряными мерцающими звездами усыпал густые сплетения ветвей на деревьях.
Какая-то небесная чистота снизошла на землю.
Исакович, уезжая отсюда, тоже был какой-то преображенный. Его возница и собравшиеся вокруг него из соседних домов люди с удивлением смотрели, как он прощался со своими хозяевами и крестьянами, прежде чем сесть на лошадь.
Что-то бормоча, он расцеловался со всеми, словно какой возчик или проводник.
Пограничный пост находился за укрепленным рвом, на поляне.
Исакович на минутку остановился у своего возка и, убедившись, что никто его не трогал, двинулся в путь.
В сотне-другой шагов, у обочины дороги, в бревенчатой избе помещалась застава польских пограничников, которые наблюдали за проводами. Они были в синих шинелях нараспашку, в сапогах, в черных папахах, с кривыми саблями на боку. Их волосатая грудь тоже была покрыта инеем. Офицер только улыбнулся, когда Павел предъявил бумаги и паспорта с черными австрийскими и русскими орлами.
— Не нужно, — сказал он.
Он слышал уже о капитане.
И не станет его задерживать.
Счастливого пути в Ярослав!
Шагов через двести — триста перед Павлом открылся широкий вид на утопавшую в тумане долину, в глубине которой текла среди мокрого леса Ясолка.
Начался трудный спуск.
То и дело приходилось тормозить, и люди громко кричали и кряхтели. Пришлось сойти с лошади и Павлу.
До тех пор спокойные, медлительные и усердные кони вдруг начали дурить, показывать свой норов, грозя перевернуть повозку. Возница попросил Павла остановиться и дождаться солнца.
И только когда солнце разогнало туман, они продолжили путь.
Отъехав подальше, Павел улегся у обочины дороги под деревьями, еще покрытыми инеем, и задремал.
Но иней вскоре начал таять, и он проснулся, точно окропленный слезами.