Там, по равнине, к берегу подъезжает штаб неприятеля, наступающего на Киев, их дозорные уже вошли в город и захвачены в плен. Штабу об этом неизвестно. И он движется на санях в сопровождении гусар к берегу.
Где бы капитан устроил засаду?
Юрат, никогда не боявшийся неприятеля, вдруг испугался этого могучего вельможи, от которого, как ему казалось, зависела его судьба в России. И не только его, но и жены и детей.
Юрат полагал, что в маневре с гренадерами он показал, как неустрашимо движется конница на пехоту, показал ее умение залпами стрелять из пистолетов.
И в самом деле, две шеренги его гренадеров напоминали в ту минуту кентавров, их атаки были незабываемы. Ему казалось, что перед этой стеной, лесом всадников, изрыгающих огонь, никакая пехота не устоит.
Услышав новое задание, Юрат вздрогнул, осадил коня, повернул его и перед его глазами встал зимний день, Днепр с лодками, покрытая тающим снегом равнина, испещренная черными деревьями. На Днепре, возле Труханова острова, у берега стояло несколько обледенелых паромов, в шагах в трехстах темнел среди сугробов небольшой сумрачный лесок.
— Там, ваше высокоблагородие, — заорал Юрат. — Я дожидался бы там, пока штаб не погрузится на паромы и не начнет освобождать их от наледи. И налетел! Перебил бы сопровождение, а штабных офицеров постарался бы взять в плен живыми.
Костюрин посмотрел, как толстый Юрат поднялся в седле, поглядел на его тяжелый зад и засмеялся.
Ему понравилось, как Юрат двинул своих гусар стеной на гренадеров. Строй всадников в голубых с черным гусарских мундирах, с белыми русскими кокардами, производил впечатление. Казалось, пехота не сможет не дрогнуть перед наступающими на нее всадниками. И вот сейчас, когда Юрат так быстро нашел удачное для засады место, Костюрин снова остался доволен.
Повернувшись к своим офицерам, он сказал, что этот толстяк вовсе не так глуп, как кажется. Он хороший офицер. Могло бы, конечно, случиться, что подъезжавший к Днепру неприятельский штаб послал бы нескольких гусаров на разведку, чтобы убедиться, не прячется ли кто в этой роще, но это маловероятно. Капитан прав. Лесок — удобное для засады место. И хотя он голый, в его чаще, в снегу можно хорошо укрыться и устроить немалый сюрприз.
Единственно, что вызывает сомнение, это уверенность капитана, что он захватит офицеров живьем. Не следует рассчитывать, что неприятельские офицеры сдадутся. Офицеры-неженки, бонвиваны, может быть, и сдаются. Но русские, — Костюрин поднял голос, — никогда!
Когда пришел черед Трифуна, стало ясно, что Костюрину больше всех из Исаковичей нравится он. Генерал одобрял каждый его маневр, каждую команду. Наконец он позвал Трифуна к себе на помост. И, повернувшись к офицерам гренадерского полка, сказал:
— Поглядите хорошенько на этого офицера. Он уже несколько раз ранен, у него шестеро детей и любимая жена, но он все оставил только ради того, чтобы быть в России, и по пути сюда уже участвовал в стычках с неприятелем.
— Величайшая благодать и счастье, — продолжал он, — что у России в мире есть тайные друзья и братья, о которых она и не подозревает. Я глубоко уверен, что Трифун Исакович будет с честью служить в Ахтырском конном полку, куда отправится заместителем командира, после того как устроится на новом месте. Земли для поселения Исаковичам уже отведены и утверждены, почва там плодородная, чернозем. Зеленый чудесный край на Донце.
Место называют Раевка!
Трифуна, одетого в неприглядный старый русский мундир, нельзя было в тот день назвать элегантным, и все-таки загорелая шея на фоне белого жабо, хмурое лицо, большой нос, усищи, высокий рост и русская белая кокарда на треуголке придавали ему вид настоящего воина.
Он стоял перед Костюриным, расставив ноги и вытянувшись, и смотрел на него своими большими водянистыми глазами стального цвета, устало и опустошенно. И никак не мог понять, почему на первых же шагах с ним так внимателен и любезен этот вельможный и, в общем-то, строгий человек.
Тем временем Костюрин велел ему снова сесть на коня. Он хочет, чтобы офицеры послушали, как Трифун прекрасно командует по-русски.
Трифун побежал к лошади, вскочил на нее и начал с гусарами учения так, словно никуда и не уезжал с темишварского ипподрома.
Он громко и хрипло выкрикивал русские команды.
После каждой Костюрин только кивал головой.