Павел не выспался, устал и был так расстроен, что едва слышал, о чем говорит Трифун. Не знал даже, какой был день, спросил Трифуна, и тот сказал, что суббота, день святой мученицы Софии с дочерями. Павел тут же вспомнил госпожу Софику Андреович, с которой Трифун любезничал, несмотря на Дунду Бирчанскую и свою тоску по детям, и нахмурился. А потом невольно улыбнулся.
Трифун бахвалился, что послезавтра примет должность заместителя командира Ахтырского полка. Ему-де помогает какое-то волшебство, потому что послезавтра, как по заказу, день святого Трофима.
— Чего только в России не бывает! — завершил Трифун.
По дороге из Миргорода в Киев Павел приуныл еще и от того, что увидел, как отличается природа, ландшафт, климат страны, в которой он отныне будет жить, от его Срема. Начало осени здесь было жарким и знойным. Край, через который он сейчас проезжал в свите Костюрина, чем-то напоминал Бачку, и все-таки он навевал грусть. Оглядываясь по сторонам, Павел думал, что вот где он, значит, поселится и закончит свою жизнь. Пришел, значит, конец его скитаниям.
Бесконечная равнина, казалось, была плодородной. Жирный чернозем. Воткнешь сухую палку, как говорится, дерево вырастет. И вместе с тем совершенно безжизненной. И еще содрогалась от воспоминаний о турках и татарах. Только кое-где темнел лесок. Текла речушка. Высился пригорок. Росли акации или виднелась деревенька с неизменными подсолнухами, а дальше — опять трава, трава. Разве что пробежит лисица или проскочит редкий заяц.
На горизонте замаячит всадник и сгинет.
А солнце жарит, жарит, огромное, похожее на подсолнух.
В этой голой степи Павел совсем не слышал песен, а если она вдруг звучала, то вместе с топотом копыт всадников и с ними пропадала. Переселенцы не видели русского народа — несчетного русского народа, о котором столько наслушались в Киеве. Встречали лишь одиночек возле лачуг, речушек. Попался им как-то болтливый старый бобыль, живущий в шалаше на пчельнике, потом молодой мужик с кучей детей — он раскладывал сушить сети на крыше своей хижины и смотрел на них с ненавистью.
Самым непостижимым казалось им то, что на маневрах среди офицеров они встречали несколько немцев, которые с невероятным восторгом отзывались о пруссаках и прусском короле. Открыто, не стесняясь и не таясь. А когда Исаковичи с недоумением спрашивали, как же это так, им советовали помалкивать. Будущий царь всея Руси — пруссак в душе и муштрует гвардию на прусский манер. Братья решили, что они грезят наяву, когда услыхали об этом от Витковича.
Это не укладывалось в их сознании.
Впрочем, когда среди офицеров заходила речь о прославившихся на войне генералах и о том, что весной они приедут на более крупные маневры в окрестностях Киева, то упоминались иностранцы, фамилии которых Исаковичам приходилось слышать и в австрийской армии и которые были ирландскими, шотландскими, французскими, о чем Исаковичи не знали.
Но еще больше удивило Исаковичей то, что все эти немцы, даже из низшего офицерского состава, с которыми они познакомились в Миргороде и Киеве, говорили не по-немецки, а по-русски. Тогда как Исаковичи русского не знали.
Русский, думали они, тот, кто говорит по-русски.
Все эти офицеры, с которыми познакомились Исаковичи, казалось им, стеной отгораживали их от русского народа, к которому они рвались и не могли прорваться. Павел совсем по-другому представлял себе встречу с русским народом, когда они ехали в Россию.
В этом краю, как он слышал, немало уже селений получили сербские названия и немало его единоплеменников здесь поселилось, но селения эти были редки и стояли далеко друг от друга, разделенные огромными пустынными пространствами.
Он не встречал ни сватов, ни кумовьев, ни родичей, не было ни Сирига, ни Титела, ни Овче, ни Борче. И только костры возвращавшегося с маневров воинства и тут горели во мраке до самого горизонта.
Исакович не мог все это выразить словами, он не был достаточно для этого образован, а из прочитанных книг помнил только одну, немецкую, в которой описывалась жизнь на острове блаженства, далеко в океане, но он умел мыслить, умел чувствовать. И ночью, сидя у костра, он понял причину радости и веселья после тех маневров, под Пештом, и печали и подавленности после этих, под Киевом.
Они не родились в этой стране!
Они и там, в Среме, были пришельцами из Сербии, из Црна-Бары, но они пришли к своим соотечественникам. В Новой Сербии, как они называли Срем и Бачку, так же, как и в Темишварском Банате, на берегах Савы, Дуная, Тисы, Мориша и Беги, они застали сотни тысяч своих земляков.