Этот молодой мот и картежник с мальчишескими повадками казался несерьезным. Он говорил Павлу, что у него одна мечта, чтобы жена купила ему четверик и он, как Рашкович, взяв вожжи в руки, доказал бы русским, что следует ездить не на тройке, а на четверике.
Почти неграмотный, он подал Костюрину проект записать всех сербов-переселенцев в казаки.
Пасынка Вука Исаковича Укшумович очень уважал и уговаривал его жениться на русской.
— Хороши, — говорил он, — лучше жен не бывает!
Странное чувство охватило досточтимого Исаковича, когда он во время маневров отправился взглянуть на дом, где будет отныне жить.
Дом, по сути дела, ничем не отличался от прочих домов в Бахмуте и Бахмутском уезде. Крепко срубленный из липовых бревен, еще не утративший запаха липы, он стоял пока без окон и дверей.
Он светился на солнце над дорогой в Бахмут бело-желтым пятном перед тронутой золотом рощей. Первые сгоревшие и увядшие листья опадали с деревьев. Дом как дом, только совсем пустой.
В нем не было ни обстановки, ни живой души.
Укшумович подыскал Павлу двух слуг — сербов, женатых на русских, которые построились тут же на поляне. Они уже начали межевать его землю. Павел объехал на лошади свой надел. На корчевье вокруг дома было много белок.
Малиновки чуть ли не прыгали к Павлу на руки, когда он уселся на пороге.
«Тут, значит, я проведу первую зиму, — думал он. — Тут отныне буду жить».
Этот безлюдный дом, без окон и дверей, среди высокой травы, произвел на Павла гнетущее впечатление.
Как потерянный бродил он по комнатам.
Его шаги по дощатому полу отзывались глухим эхом. И ему казалось, будто за ним кто-то ходит, но держится всегда в соседней комнате.
Павел останавливался у зияющих окнищ.
Внизу лежали поля и город, вверху желтела роща, чернели поваленные стволы деревьев и торчали из травы голые пни.
Никаких соседей поблизости не было.
Когда он в сумерках выглядывал из этих проемов, и Бахмут, и дорога, и тропы, и пожелтевшие рощицы сливались в степном полумраке. На небе рано проклюнулись звезды, но бледные, неясные. В те дни в России, в Бахмутском уезде было новолуние.
Под впечатлением всего виденного Исакович, вернувшись в Киев, почувствовал, что настал конец одной жизни и начинается новая и для него, и для его братьев. Юрат, как предполагал Павел, все больше и больше будет жить армией, своим полком, и только по ночам станет возвращаться к Анне. Трифун все больше будет меняться и найдет смерть в этой новой для него разгульной жизни вдовца, которую Павел скрывал от людей, но которую в то время, не прячась, вели все вдовцы. Когда в Бахмуте появится Андреович, Трифун вместо госпожи Софики Андреович отыщет себе новенькую, но тоже молодую.
Пока где-нибудь не сложит голову или его до смерти не заколотят земляки.
Павел не хотел больше об этом думать.
После маневров он вернулся в Киев с чувством тщеты и бренности жизни, которое обычно на какое-то время овладевает людьми, чьи замыслы терпят крах: все получается не так, как хотелось. Павел думал, что он, а не случай и не судьба заставили Исаковичей переселиться в Россию, и сейчас, увидев, чем заканчивается их переселение и где завершится их жизнь, обескураженно грустил. Этот честолюбивый, запутавшийся человек нисколько не ценил землю и богатство, которые они, по плану генерала Бибикова, получили. Тщеславный Исакович стремился к другому.
Он хотел выдвинуться. Хотел рассказать о страданиях своей Сербии.
Хотел отомстить Гарсули.
Хотел, чтобы в Вене увидели, кого они потеряли!
Как и Петр, Павел лелеял в сердце страстную мечту быть представленным русской императрице Елисавете. Кое-кому из переселенцев это удалось, и Павел тоже на это рассчитывал.
Однако после неприятной истории с Костюриным он начал терять надежду когда-либо попасть в Санкт-Петербург.
Вряд ли его желание, его мечта когда-либо исполнится.
Он чуть было не угодил в инвалиды.
С капитанским пенсионом в триста рублей годовых.
Будущее предстало перед ним в образе Бахмута с его беззаботной жизнью, подобной той, которую вел Укшумович, где главное — карты, верховая езда, охота, маневры.
Тот, кому это не нравится, может отправляться к Азову и резаться по ночам с татарами.
Петр Текелия избрал снежный Кавказ.
Во время маневров под Миргородом досточтимый Исакович должен был признаться, что, во всяком случае, он кое-что постиг, хоть и не был особенно грамотен и начитан.
Глядя на вещи философически, он понял, что́ ждет их всех в России, в том числе и его самого.