Понял, что конец будет таким же, каким бы он был в Австрии.
Одни будут нести службу на польской границе и станут, подобно полицейским ищейкам, хватать крестьян, бегущих с Украины от крепостного права. Другие оставят свои кости на молдавско-турецкой границе. А русский народ, Москву, Санкт-Петербург им так никогда не увидеть и не узнать. Между ними и русским народом стоит какая-то колдовская сила — они так и останутся наемниками и никогда с ним не встретятся, не обнимутся. Их соседи — казаки и татары.
А от своей Сербии они теперь гораздо дальше, чем были в Среме и на Морише.
В какую-нибудь ненастную осень он прольет свою кровь и сгинет в глухой приазовской степи.
Однако ни один живой человек в расцвете сил не отказывается легко от надежды, от мечты, которую лелеял в сердце с юных лет. Пловец, заплывший далеко к противоположному берегу, не может вернуться, хотя и чувствует, что у него не хватает дыхания и сил. Поэтому вторая половина жизни Исаковичей была, как это обычно случается у мужчин, более драматической и волнительной, чем первая. Волнительней, чем в молодости.
Но эта вторая половина жизни Исаковичей нам почти неизвестна.
После маневров под Миргородом б документах того времени Исаковичи еще упоминаются два-три раза, а потом бесследно исчезают, подобно стольким переселенцам, покинувшим свое отечество.
Известно только, что Исаковичи, увидев свою судьбу на Донце, от России не отреклись. Ни в каких документах не говорится, что они вернулись в Австрию. Значит, решили до конца жизни остаться верными своей мечте о России.
И хотя в ту пору русскую армию наводнили иностранцы, нахлынувшие в Санкт-Петербург, сербских переселенцев приняли хорошо. В австрийской армии, что в начале XVIII века освобождала Сербию и занимала Сербию, теряла и предавала Сербию, тоже командовали иностранцы. Принцы Савойские и Лотарингские, Гамильтоны, Марули, Гогенлоэ, Валлисы, Суковы. Так было и в России. Досточтимый Исакович тем не менее не терял надежды, что все это кончится появлением русских в Сербии и Черногории. Ни Хорват, ни Шевич, ни Прерадович в самом деле не могли пожаловаться на то, как их приняли в Миргороде. Они тоже были иностранцы, но иностранцы, которые русским приходились братьями, близкими по крови, потому с ними так и носились. И хотя в те времена в русской армии вводилась жесткая дисциплина и для иностранцев, проекты и предложения Хорвата, Шевича, владыки Василия и Бестужева были отклонены лишь спустя несколько лет, как пока неосуществимые. Завещание Петра Великого, завещание, которого никто не видел, но о котором все знали, не было забыто. Знали о нем и при дворе, знали о нем и императрица, и Шуваловы, и, конечно, Костюрин.
В 1753 году царица еще подписывала любой документ в пользу сербских переселенцев в России. Вернее, подписывал канцлер Бестужев. Царица была ленива писать; хотя она и сочиняла элегии, но для того, чтобы написать письмо, ей порой требовалось три года.
Досточтимый Исакович при всех возникших с ним в Киеве неприятностях не мог не понимать, что виноват он сам, а не русские в том, что ему не удалось попасть в Санкт-Петербург и рассказать о своей Сербии.
Он не скрывал, как не скрывал и его брат Петр, что хотел бы быть принятым на аудиенции у царицы, чтобы донести до ее слуха правду о своем народе, который ждет ее, плача и стеная в турецкой неволе.
Другие его соплеменники были приняты и царицей Анной и Елисаветой. И если это не удастся ему и он завершит свой жизненный путь в одиночестве в доме без окон в Бахмуте со служанкой Жолобова, другим его соплеменникам это удастся. Павел стал известен всем офицерам в штаб-квартире тем, что хочет говорить с императрицей, будто императрица обязана быть для них матерью. А ведь у нее не только бесчисленное множество бриллиантов, но и земли до самой Камчатки, и армия, что твоя Сибирь, необъятная.
Возвратившись из Миргорода в Киев в начале осени, Павел в числе немногих своих соотечественников в России понял и еще одно.
Ему не удастся, не в его силах, сделать счастливыми братьев и их жен, хоть он и привел их в Россию.
Он не знает и не узнает — это не от него зависит, — как сложится судьба Юрата, Петра или старого Трифуна. Они влились в огромное море, они лишь песчинки на его берегу. Удел их — разделить общую судьбу сербских переселенцев, судьбу русской армии, в которую они влились.
Когда он разговаривал однажды с протопопом Буличем во время маневров в Миргороде, тот сказал: «Рассказ, сын мой, о твоей жизни в России станет рассказом о многих». Слушая разговор протопопа и Павла, старая госпожа Шевич добавила: «Романс о тебе, Анне и Варваре станет романсом о всех наших переселенцах».