Бибиков предложил Костюрину, чтобы маневр подразделений сопровождала его артиллерия и била через их головы до начала рукопашной.
То, что при стрельбе боевыми патронами будут жертвы, предвидели и Бибиков и Костюрин. Но считали это неизбежным. Человек учится, покуда жив.
Оба генерала внесли свое предложение на рассмотрение Коллегии.
Как раз в это время в штаб-квартире появился Вишневский. Он-то и посоветовал наряду с русскими инструкторами откомандировать офицера, прибывшего из Австрии, например капитана Исаковича. Он, дескать, знает его по Токаю. Капитан изучал в Австрии, как вести перекрестный огонь в крепости Грац.
И хотя Виткович знал, что все сирмийские гусары покинули Австрию, когда их ссадили с лошадей и перевели в пехоту, Исакович приказом от 20 сентября 1753 года был прикомандирован к полуроте гренадеров. После маневров в Миргороде Павел подал челобитную, в которой просил аудиенции у императрицы. Виткович считал челобитную Павла наглостью зазнавшегося родича, поскольку даже он, здесь состарившийся, не удостоился аудиенции у царицы Елисаветы Петровны.
Но так как у Павла были рекомендательные письма графа Кейзерлинга генерал-аншефу Петру Спиридоновичу Сумарокову, члену Военной Коллегии в Санкт-Петербурге, и генерал-аншефу Степану Федоровичу Апраксину, вице-президенту Коллегии, Виткович не посмел сунуть челобитную под сукно и вынужден был сообщить о ней Костюрину. Генерал-поручик тоже посчитал это блажью и, отпуская шуточки, посмеялся над Павлом и вообще сербами, которые, все до единого, непременно хотят видеть императрицу и получить у ней аудиенцию.
— Успеют, — говорил он, — пусть сначала генералами станут.
Однако назначение Исаковича инструктором одобрил.
Таким образом, досточтимый Исакович в эти сентябрьские дни вместо того, чтобы ехать в Санкт-Петербург, каждый день перебирался на пароме на другую сторону Днепра, на Труханов остров, где проводила учения его полурота гренадеров.
Стреляя боевыми патронами.
В клубах вонючего порохового дыма.
Просыпаясь на заре, он мылся, устраивал постирушку, садился на лошадь, отправлялся к парому, перебирался на ту сторону и с группой офицеров следовал за двумя шеренгами гренадеров, из которых первая шеренга стреляла, а вторая заряжала ружья.
Павел неизменно молчал.
Заряжать ружье — операция сложная, а отрывать зубами клок войлока и затыкать его в ствол солдаты частенько так и не могли толком научиться.
При этом гренадер не должен был сбиваться с шага.
Немало было смеха, когда фланговая рота, взяв прицел пониже, давала залп и пули свистели перед носом инструкторов. Однако спустя две-три недели все пошло так, словно огромные гренадеры танцуют в балете.
Поскольку Исакович вежливо здоровался с инструкторами, любезно с ними разговаривал, пользуясь небогатым словарем, заимствованным у служанки Жолобова, те отнеслись к нему дружелюбно и скоро привыкли к молча разъезжавшему между ними иностранному офицеру. И уже спустя несколько дней никто ни о чем его не спрашивал.
Отравлял Исаковичу жизнь лишь Вишневский, который в эти дни готовился к отъезду в Санкт-Петербург, но как назло то и дело откуда-то внезапно появлялся на лошади, чтобы посмотреть учения, и, когда Исакович по долгу службы отдавал ему честь, явно над ним смеялся.
Тогда Павел решил рассказать Витковичу все, что произошло в Токае, и просить увольнительную по болезни, покуда Вишневский не уедет в столицу. Но старик Виткович, хоть и был поражен услышанным, приказал Павлу молчать и терпеть.
Ему надо остерегаться, чтобы не загубить себя окончательно. И без того у него в Киеве есть враги. И у Костюрина лежит на него несколько доносов.
Павел решил молчать и терпеть, но понимал, что вражда между ним и Вишневским кончится плохо. Нож, который он носил за голенищем, казалось, что-то ему нашептывал и предостерегал.
Но следовало выдержать до конца. Он спокойно слезал с лошади и шел с ротой, которая четко отбивала шаг, брала ружья, давала залп и пыталась перед носом инструктора и ротой на марше открыть перекрестный огонь, — как некую завесу смерти. Павлу больше всего нравилось стоять на стороне роты, которая должна была выдержать атаку, стреляя поверх голов нападающих, и потом в последний момент построиться в каре с ружьями наперевес. В этой военной игре Исакович полюбил пехоту и наслаждался той минутой, когда стоял с гренадерами, не шелохнувшись, в ожидании штыковой атаки. Стоять на месте и не отступать — хотя в то время отходили под залпы, шагая в ногу, — казалось Исаковичу секретом победы. Он чувствовал, как у него трясется косица, когда в дыму они, застыв как вкопанные, выдерживали яростную атаку противника, пока тот не оказывался в двух шагах от них.