Построенная в стиле Палладио школа графа Парри была одновременно и ипподромом и театром. Внизу находились конюшни и манеж с местами для публики, окруженные скамьями и ложами, ложи были и наверху. Коридоры служили для променада. Пахло опилками и конюшней.
По вечерам тут музицировал оркестр, наверху был и карточный зал. В зарешеченных ложах звучал женский смех.
По освещенным и полуосвещенным коридорам, особенно возле уборных, сновал досужий люд — офицеры, игроки, горничные, актрисочки, танцовщицы, а на лестницах можно было встретить и любовные парочки, которые не очень-то стеснялись. Впрочем, и в ложах всякое бывало.
Молодые люди из богатых домов, золотая молодежь, зачастую худосочные и квёлые, приезжали сюда, чтобы окрепнуть. Научиться ездить верхом, стрелять из пистолета и на полном скаку подхватывать с земли саблей или шпагой велюровый бант. Горничные, бедные девушки, недавно взятые из деревни, если были хорошенькими, тоже занимались их просвещением: сынки из знатных домов, обычно с благословения родителей, непременно проходили школу у них.
Однако лошади здесь были действительно породистые.
Для многих венских офицеров школа верховой езды графа Парри заменяла и дом и семью. Граф Фридрих Вильгельм Гаугвиц — по уверениям Божича — даже получал здесь свою почту.
Когда Исаковича ввели в здание, его поразили не только гроздья фонарей, освещавшие, словно сверкающими цветами, ярусы, но и дрожащее сияние множества канделябров, превращавшее все внутри во что-то необычное, сказочное.
Со всех сторон слышались рукоплескания наездникам.
У де Ронкали, ветеринара графа Парри, была своя ложа, в которую он и ввел церемонно г-жу Божич. Едва она уселась, как к ней начали подходить офицеры — приложиться к ручке. Двоих Божич пригласил остаться. Павел встречал и того и другого в «Ангеле». Один был некий капитан Ладжевич из Бановаца, другой — родственник митрополита, лейтенант Филлиппович.
Павел страшно удивился, увидав в ложе напротив конференц-секретаря графа Кейзерлинга. Тот, не спуская глаз с Евдокии, милостиво помахал ему рукой. Она спросила, кто это. А потом заметила, что господин Волков красивый человек.
Павел поначалу, казалось, дремал.
Де Ронкали с черным веером г-жи Божич в руках устроился перед ложей, но его то и дело звали осмотреть взявших барьер лошадей. Ветеринар щупал у лошадей бабки и кричал по-немецки, что все в порядке и лошадь не охромела. А когда сердился, то кричал на своем родном языке:
— Если я говорю нет, значит нет! Quando dico niente, è niente!
Павел впервые в жизни увидел там каприолу: шесть белых арабских лошадей, одновременно подобрав ноги, взвились вверх, точно бараны весной, учуявшие запах овец.
Наездники не произвели на Павла впечатления, но жеребцы и кобылы — исполнявшие, можно сказать, на манеже полонез — выглядели просто чудом.
А в остальном тут не было ничего такого, что бы не делали они в Темишваре, по распоряжению Энгельсгофена.
Однако в хорошем настроении Павел пребывал недолго, достаточно было ему посмотреть на Евдокию. Она была хороша и со спины, но вела себя непристойно… Павел подумал, что из-за этой женщины попал в беду, которая закончится позором. Рано или поздно молва о том, что с ним приключилось, дойдет и до Темишвара. В семье Исаковичей не поверят своим ушам, что он стал игрушкой в руках г-жи Божич. Куда, скажут, девался прежний Павел?
Для этой замужней женщины он один из многих любовников, который лишь должен сыграть свою роль. Такие женщины не пощадят даже родных дочерей. Они жалят, они рычат и так и норовят укусить.
«Съем тебя!»
Так восклицала, лежа в объятиях, Евдокия, в минуты высшего наслаждения.
Он сходит с ума от отчаяния, а ее глаза, встречаясь с его глазами, смеются. Павел убежал из ложи, чтобы не видеть больше этой женщины.
Но когда начали ставить на лошадей и наездников, ему пришлось вернуться. Божич хотел заключить с ним пари. И они несколько раз бились об заклад.
Павел выигрывал.
Тогда приятели Божича принялись его задирать, и Павел понял, что они специально для этого и пришли.
Николу Ладжевича, статного брюнета с лицом, словно высеченным из мрамора, можно было бы назвать красавцем, если бы не козлиная черная бородка, черные, коротко подстриженные усики и не уродливая глубокая и злая морщина на лбу между бровями.
Божич сказал, что у Ладжевича голова Аполлона.
Исакович не знал, кто это, но спрашивать не стал.