Вишневский сообщал Костюрину о том, что французские и австрийские кирасиры не имеют прежнего успеха.
Павел заметил, что и они, сирмийские гусары, так считают, но это потому, что кирасиры вооружены палашами, которыми не только не пронзишь турка, но даже тюрбан ему не рассечешь.
Там, где шли в атаку венгерская кавалерия и сирмийские гусары, головы летели, словно под бритвой волосы. Вишневский считал главным создание многочисленной пехоты, которая встанет стеной в случае нападения пруссаков. А Павел пил за здоровье Костюрина, чья конница могла бы ураганом промчаться по Сербии и Турции.
Обычно они пускались в подобные мудрствования, когда вино ударяло им в голову.
Вишневский высмеивал Павла за его надежду, что вместе с русскими они двинутся в Сербию, как прежде смеялся над переселенцами, рассчитывавшими увидеть русскую царицу, быть ей представленными.
— Я, — говорил он, — сторонник пехоты и свои надежды возлагаю на Коллегию. Но Костюрину все же пошлю лучшее вино урожая этого года.
А Павел пусть еще раз подумает, не посватать ли ему генеральскую дочь и не взять ли миссию в Токае? Вишневский повторял это каждый раз, когда встречался с ним, а возвращаясь с прогулки верхом по окрестностям Токая, он неизменно заходил к Исаковичу.
— Я слыхал, капитан, будто хорошенькая горничная почтмейстера Хурки стирает вам белье. При желании вы могли бы иметь зверька и получше. Я бы вам нашел!
Когда Павел позже в России рассказывал братьям, как он проводил эту осень в Токае, все в конце концов сводилось к тому, что он и Вишневский ходили друг за другом, словно по кругу.
Вишневский говорил по-немецки неохотно, а Павел понимал по-русски далеко не все, и потому они то смеялись, то сверкали глазами, то в недоумении глядели друг на друга.
Вишневский утверждал, что беда сербских переселенцев в том, что, прибыв в Россию, они всё не могут уразуметь, что они в России.
И говорят всем и каждому, что переселились сюда для того, чтобы остаться сербами.
Это глупо.
Надо поскорее превращаться в русских.
Петербург, говорят, для иностранцев сущий ад, хотя в России их много. И при дворе немало!
Но все они на подозрении, а в Сибири ими уже хоть пруд пруди!
Он желает своим бывшим соотечественникам добра, вот и пусть берут пример с него. Все должны брать пример с него.
Сербский народ, как и прочие малые народы, лишь ручеек, которому надлежит как можно скорее счастливо и благополучно влиться в большое русское море. Соединиться с могучим и несметным русским народом. И слава богу!
Но соотечественники капитана, говорил Вишневский, переселившись в Россию, отказываются говорить по-русски, офицеры отдают команды по-сербски и распевают заунывные сербские песни. Не хотят жениться на русских девушках, тащат с собой своих женщин и поселяются, прибыв в Киев, на одной улице. А потом просят русских поселить их в одном месте. Держатся друг за друга, как пьяный за плетень. И что хуже всего — они даже и Костюрину надоели своими требованиями, что, мол, русские должны мстить туркам за Косово. Но путь России, да простит его капитан, ведет не в Сербию, а в Константинополь, на Босфор!
Исакович в этих жарких спорах считал вполне естественными жалобы несчастных людей на свои беды и их просьбы о помощи у сильного братского государства. Вот и черногорцы, как говорили в Вене, послали в Россию своего владыку Василия.
Вишневский же доказывал, что не это главное, переселенцы должны помогать друг другу, а не устраивать свары. И перво-наперво искать связи в Петербурге. К примеру, когда Исакович прибудет в Киев, ему следует похвалить все, что он видел в Токае, и умолчать о том, что ему не понравилось. К сожалению, сербы поступают наоборот. Без конца сутяжничают и всем уже в Киеве надоели.
Вишневский совершенно спокойно рассказал, что ему известно о разговорах, которые ходят о нем и о его гареме среди сербов и в Вене, но разве это наносит какой-либо ущерб русской империи и православной вере? Или сколько-нибудь касается тех, кто проезжает через Токай?
Главное, сказал Вишневский, создать благоприятное, доброе мнение о сербах при русском дворе. Издалека сербский народ представляется русским храбрым витязем, который поможет выгнать турок из Европы, туда, откуда они пришли. Надо делать карьеру, добиваться чинов, говорить по-русски и забыть Сербию. Прошлого не воротишь! Все — от Ледовитого океана и до Триеста, о котором рассказывал капитан, — должно принадлежать русским. И он, Вишневский, чувствует себя русским, а не сербом.