Он говорил, что ее муж еще молокосос, что в России карьеры ему не сделать. Слаб он, дескать, здоровьем для военного дела.
Вишневский мог бы обеспечить ей в Санкт-Петербурге веселую, роскошную жизнь, богатство и почет, ее бы приняли при дворе. Исаковичи, говорил он, простого происхождения. Она же дочь боярина и поэтому заслуживает иной судьбы. Одними своими ресницами она может свести с ума любого. Поцелуй ресницами — последнее слово любви в Санкт-Петербурге.
Однако ничто не помогало.
С каждым днем — и Вишневский это чувствовал — он не только не приближался к цели, а все больше от нее удалялся.
Тем временем Петр назначил день отъезда.
Накануне Вишневскому все же удалось отослать Петра для осмотра гористой местности за Токаем, где начиналась долина реки Ондавы, ведущая к Дукле. Петр должен был провести рекогносцировку двух деревянных мостов, по которым их обозу предстояло проехать. Вишневский посылал с Петром два воза с бочками, купленными, по его утверждению, для самой императрицы. Рано на рассвете Петр уехал с двумя своими гусарами, Павла же Вишневский послал на Тису. Он, мол, получил извещение о том, что туда прибыло несколько транспортов с сербскими переселенцами. Следовало проверить исправность паромов.
Варвара, хоть и предполагала, что последний день будет самым трудным, но никак не ожидала, что ей готовится. Вишневский, думала она, вероятно, опять придет в гости, начнет ухаживать, возьмет ее под руку и станет уговаривать скрыться где-нибудь среди кустов и деревьев, но у нее и в помыслах не было, что этот изысканный, лощеный офицер посмеет попытаться взять ее, жену подчиненного ему офицера, силой. А надоел он ей изрядно.
Однако Вишневский не явился.
Перед обедом приехала его жена Юлиана, приехала за Варварой. И увезла ее к себе обедать.
За столом все время хохотали.
Юлиана в красном кринолине, с открытой смуглой грудью, весело рассказывала Варваре, что ей известны все тайны мужа. И она ни в коей мере не запрещает ему согрешить с красивой, молодой женщиной. Только так и можно сохранить любовь мужчины, настоящего мужчины. Иначе она не протянется и трех дней.
Варвара все это слушала, и ей казалось, будто она сидит в кабаке.
Самым удивительным было то, что супруга этого человека выглядела совершенно счастливой.
Жена Петра выросла под строгим надзором отца и не привыкла к таким разговорам, а еще меньше — к вину. Роскошная столовая Вишневского закружилась у нее перед глазами. Когда она сказала, что у нее кружится голова и ей жарко, как в печке, Юлиана засмеялась и предложила расстегнуть платье. Она прибавила, что сама покажет ей пример, и, быстро раздевшись, осталась в одной прозрачной рубашке.
Потом она подвела Варвару к французскому креслу и уговорила прилечь. И принялась показывать гостье только что полученные чулки, платья, шляпки и рассказывать, что говорил Вишневский об Анне. Муж отнесся к ней — а она в самом деле красива, Юлиана это понимает, настоящая красавица! — как принято относиться к женщинам среди киевских офицеров генерала Костюрина, к которому Петр должен явиться. У них там очень весело.
Вишневский пытался добиться Анны — она знает об этом, как добился всех тех, за которыми он ухаживал раньше. Но просчитался. Не потому, что Анна не ответила бы ему взаимностью, а потому, что Юрат и Анна неразлучны, да и подходящего случая не представилось. Жена всегда боится своего мужа. Ей, например, нравится Павел, и она бы охотно хотя бы разок в такой вот чудный теплый день уснула на его руке, но как можно это сделать, если Вишневский или его гусар неизменно ее сопровождают. Молодой женщине необходимо иногда давать возможность всласть натешиться любовью. Но она должна быть уверена, что ее тайну никто не узнает.
Варваре, которую клонило ко сну после выпитого вина, рассказ этой вульгарной женщины казался отвратительным и глупым. Никогда и никто в ее семье так не говорил и так не смеялся. И она попробовала перевести разговор на детей.
Тем временем Юлиана, стоя посреди роскошной столовой, словно собралась танцевать, уговорила гостью перейти в другие покои, там, мол, сейчас прохладно, приятный полумрак, а окна выходят в сад.
— Все жены, — говорила она, — уверяют, будто никогда не изменяли мужьям, и все же в конце концов сознаются, что один раз — всего лишь раз! — согрешили.
С Анной Вишневскому было трудно, потому что стоило лишь ему с ней уединиться, как она начинала причитать о своих детях. И Вишневский, у которого тоже были дети и в доме которого часто случались роды, буквально сникал от того, что Анна в тот миг, когда он собирался перейти в наступление, заводила разговор о детях. А то вдруг принималась плакать из-за того, что пришлось оставить детей у матери.