На берегу разложены костры, но на лагерь смотреть страшно — такая там голь и нищета собралась.
Павел спокойно, со странной улыбкой на губах, слушал почтмейстера, который описал ему Трифуна и сказал, что письмо тот читать не стал, а о нем, капитане, даже не спросил. Хурка умолчал, что Трифун при упоминании о Павле выругался.
Хурка играл по вечерам у Вишневского на флейте и говорил только по-немецки и поэтому мог лишь догадываться, как скверно выругался Трифун, когда он, Хурка, упомянул Павла. Все свои ругательства Трифун изрыгал по-славонски.
Хурка был ростовщик, сводник, подлец, ему приходилось видеть на своем веку и ненависть братьев, но в их среде всегда было все шито-крыто, тихо и преподобно, как в католической церкви.
Широкий благостный жест рук — и пустоты как не бывало.
Трифунов же взгляд, его глаза, налившиеся кровью при упоминании о Павле, и странная, как у безумца, улыбка Павла (прости господи!) были непонятны этому приниженному человеку с бледным лицом, который так и не обзавелся семьей и весь свой век жил бобылем.
Вишневский приказал ему в дела Исаковичей не вмешиваться. На другой день он сам поскакал к лагерю Трифуна, чтобы присутствовать при отбытии этого транспорта в Уйгели, где Трифун должен был дожидаться дальнейших распоряжений.
В тот день Вишневский не приглашал Павла к себе и сам к нему не заезжал.
После отъезда Петра Павел Исакович исчез, словно сквозь землю провалился, к нему больше не приходили ни Юлиана, ни Дунда. Зато по вечерам в дом проскальзывала молоденькая, хорошенькая прачка, которую подыскал капитану почтмейстер Хурка. На пороге, когда Павла не было, сидел старый слуга, который должен был проводить его до Ярослава. Слуга говорил только по-венгерски. Его тоже отыскал Хурка.
Нищета транспорта Трифуна особенно бросалась в глаза и удручала, потому что как раз в те дни осень в Токае, казалось, была озарена небесным огнем.
Жаркое солнце сияло и сверкало.
В дома врывался пьянящий запах спелого винограда.
Окрестные горы и далекие леса оделись в пурпур, словно их навеки залило красками закатного солнца.
Ночи над водами Токая были звездными.
На другой день Павел дожидался Трифуна, сидя верхом на лошади у опушки леса, на дороге, которая, собственно, была не дорогой, а корчевьем между двумя пригорками.
Ему хотелось посмотреть, хотя бы издали, как Трифун, которого он очень любил, отправится в путь.
Это было последнее на его пути из Австрии в Россию тяжкое испытание, о котором он позже часто рассказывал.
То, что Трифун не пожелал даже повидаться с братом, казалось всем Исаковичам непостижимым и оскорбительным. А для Павла это было внезапным ударом, который его добил. Если бы все произошло в Темишваре или Махале, можно было бы еще понять Трифуна — и раньше в семьях случались подобные ссоры. Но сейчас, на чужбине, на пути в неизвестность, после стольких несчастий брат не желает видеть брата?! Гордость Павла была уязвлена, ему чудилось, будто подколодная змея угнездилась в самом его сердце и жалит, а голову жжет огонь, от которого темнеет в глазах. Тем более, что он не знал за собой никакой вины перед Трифуном.
А прочитай Павел написанное Варварой письмо, он взволновался бы еще больше, потому что бедная Шокица пыталась умиротворить Трифуна трогательными, слезными речами.
«Пишет в лета 1752, месяца октября 26 дня, благородному господину деверю своему Варвара и со слезами на глазах молит его позабыть в Токае свой гнев на брата и свое горе, которое постигло и Павла. Смерть тех, кого мы любили, должна смягчить наше сердце ко всем, кто страдал. А Павел оплакивает покойную Джинджу не меньше, чем ты, Трифун. И один-одинешенек бродит по свету. Неужто теперь ему потерять и свою семью, и сладость любви тех, кого мутная Тиса несет на том же плоту, на том же пароме, бог знает куда? Вспомни свою мать, Трифун, которая, рыдая, простирала над вами обоими руки, и прости Павлу, даже если он в чем и виноват перед тобой, хотя мы знаем, что это не так. Я в ваш дом со стороны пришла, мне виднее. Потому умоляю тебя благополучия и чести ради, ради нашего имени, которое я ношу после святого таинства венчания, протянуть руку Павлу, которого бог лишил счастья и детей, и поцеловаться с ним по-братски, Трифун, брат, умоляю тебя, сделай так, чтобы мы опять встретились все в Киеве и зажили как одна семья, чтобы и бог и люди видели, что мы живем в любви и согласии, которые только смерть может оборвать».