Циферблат гигантских часов на башне посольства, еще совсем недавно такой белый и чистый, почернел от винтовочных пробоин. И кухистанцы, сторонники Бачаи Сакао, и пуштуны-амануллисты стреляли не столько друг в друга, сколько по британской резиденции и избрали циферблат удобной мишенью. И те и другие одинаково ненавидели и Доббса, и посольство, и вообще все, что связано со словом «инглиз». О связях бухарского эмира с Англо-индийским департаментом и Лондоном отлично знали на базарах Кабула. Показываться на улицах в такой час было явно неблагоразумно. Сеид Алимхан сунулся во двор, чтобы скрыться черным ходом, но в ужасе отпрянул. Повар-индус как раз в этот момент вышел из кухни с подносом, накрытым накрахмаленной салфеткой. Взрыв воинственных воплей донесся с позиций и пуштунов и бачаисакаовцев, меж которых как раз и находилось британское посольство Багбад. Одинокий выстрел затерялся в пальбе, но поднос белой птицей сорвался с руки повара. По асфальту рассыпались осколки тарелок и стаканов. Смуглое до черноты лицо повара ничуть не выражало страха. Оно сияло. «Дьяволы! — возликовал он. — Ну и стрелки! А вот хозяину придется новый завтрак сготовить». И, помахивая полотенцем, словно парламентским флагом, он побежал на кухню. Пережитый страх не помешал эмиру понять, что посол Доббс не потерпит слабости и, возможно, ищет более энергичного «доверенного» фирмы, именуемой «Британия» И таковым, заподозрил эмир, англичане считают Ибрагимбека.
Мысль эта не оставляла Сеида Алимхана. Появление в Кабуле индуса в малиновой чалме — он же «Шоу и К°», его настойчивое желание увидеться с Ибрагимбеком оживили подозрения. Сегодняшняя поездка в локайский аул была связана именно с этим. Эмир решил помешать индусу встретиться с грозным локайцем, а тем временем вызнать, насколько англичане успели в своих интригах. «И в навозе цветок цветет своим цветом». По запаху можно разнюхать, далеко ли успели зайти инглизы.
Он сидел на белой кошме, пил кумыс и, прежде чем начать разговор, приглядывался.
Да, многое ему не понравилось. Не нравилось, что весь аул, все чалмоносцы-локайцы, и старые и молодые, все их локайки, разряженные в пестроцветные праздничные одеяния, что-то слишком суетятся, бегают меж юрт, посмеиваются, гремят казанами, раздувают в очагах огонь, свежуют бараньи туши. По случаю приезда его — эмира — в кочевье ни разу Ибрагимбек еще и тощего козленка не зарезал, — Алимхан тут, конечно, погрешил против истины, — а тут такой пир-веселье!
Что-то не так. Сеид Алимхан едва не задал вопрос, да вовремя сдержался. Спрашивать и не понадобилось. В стоявшей поблизости белой юрте зашумели, послышались голоса, и на пороге ее появился… индус в малиновой чалме, господин «Шоу и К°». Он смотрел на растерявшегося эмира, и его взгляд говорил: «Хитрец ты, эмир, а мы похитрее».
«Снюхались псы… паршивые псы… — переполошился эмир. Он, когда думал, не выбирал цветов красноречия. — Уж больно ласково смотрит Ибрагимбек, черная кость. У лисы рыло в перьях. И сам ты груб, и хитрости твои из арбяной оглобли тупым топором вытесаны».
Сдержанным наклоном головы он ответил на насмешливое приветствие Шоу и воззрился на вышедшего за ним из юрты сикха. Из-под огромного тюрбана ниспадала бахрома жесткой гривы почти до черных густых бровей. Поблескивали стекла очков на толстых черепаховых дужках. Лохматые усы, нестриженая жесткая борода скрывали рот и подбородок, оставляя обнаженными лишь глянцево-коричневые скулы.
Сикх назвал себя: «Амеретдинхан», — и эмир почувствовал неприятную расслабленность в членах. Ужасное бессилие завладело всем его существом. Проклятие Доббсу! Почему понадобилось ему удерживать его, эмира, в Афганистане? Прогуливался бы он по прохладному, тенистому саду Исмаила Диванбеги в Пешавере, ласкал бы миленькую бадахшанку Резван, наслаждался бы, свободный от дел и забот. Никого бы он из Кала-и-Фатту больше не взял бы. Даже Бош-хатын узнала бы о его вылете лишь на другой день. Вот взъярилась бы старая баба…
А вместо этого сиди тут в кочевье, среди врагов, дрожи и допытывайся, что затевают «Шоу и К°», дикий конокрад и этот таинственный сикх полковник Амеретдин, протобестия. Эмир долго жил и учился в Петербурге и частенько ловил себя на том, что думает по-русски и употребляет сугубо «европейские» словечки, особенно когда подступает к горлу ярость.