С генералом Анри Гуро мистер Эбенезер встречался в 1915 году в одной азиатской стране в период некоей военно-карательной операции деликатного свойства. Еще кое-кто из присутствующих в старинной гостиной тоже привлек пристальное внимание мистера Эбепезера и даже вызвал беспокойство. И не высокопоставленное департаментское начальство, не дамы. Женщины сегодня не интересовали мистера Эбенезера: ни удивительно тощая, походившая на коричневокожую египетскую мумию дама, очевидно, супруга генерала, ни три вылощенные гейнсборовские красавицы англичанки — секретарши или переводчицы департамента. Их, по-видимому, пригласили для поддержания атмосферы интимности и простоты.
Почему-то тут, в столь избранном обществе, оказались два азиата. Вся британская спесь восстала в мистере Эбенезере, брови насупились. Он подумал, что начальник департамента нетактично ведет себя. «Мы не любезны с туземцами в Индии и не намерены быть любезны», — чуть не сказал он громко, хотя и оказался рядом с сидевшими непринужденно двумя величественными вельможами, разодетыми в восточные шелка и бархат. Оба приветствовали вошедших, в их числе мистера Эбенезера весьма любезно, с достоинством поднеся традиционным жестом руку к сердцу. Да, одного из них мистер Эбенезер видел в Лондоне на Даунинг-стриг в приемной постоянного заместителя министра и даже запомнил его фамилию — Мукумбаев. Мистер Юлдаш Мукумбаев имел прямое отношение к бывшему эмиру Бухары Сеиду Алимхану, был его визирем по иностранным делам. По имевшимся сведениям он довольно часто останавливался в Пешавере проездом из Кала-и-Фатту в Женеву на очередную сессию Лиги Наций. Сразу же мистер Эбенезер сменил гнев на милость: значит, азиат сидит здесь, в гостиной, не как гость, а как официальное лицо. И мысленно заключил: «В связи с делом принцессы бухарской. Очевидно, он не оставил мысли отвезти ее к эмиру. Он не знает еще о новом решении».
Другим азиатом, оказавшимся в гостиной, был Сахиб Джелял. Его богатство и влиятельность, крупные спекулятивные операции на меховом рынке, хлебосольство, плотоядная жажда жизни пользовались самой широкой известностью в Северной Индии, да и во всех странах Среднего Востока. К великолепию его одеяния, огромной белой чалме, удивительной бороде его в пешаверских салонах высших колониальных чиновников и офицеров относились как к чему-то экзотическому, но примелькавшемуся.
Бросалось в глаза, что Сахиб Джелял с явным интересом разглядывает чуянтепинскую узницу, щебетавшую с генералом Анри Гуро и его супругой. Он посматривал на нее своими блестящими цвета сиенита глазами так удивленно, словно узрел один из знаменитых бамианских колоссов. Но девушка обладала неоспоримым изяществом, чего нельзя сказать о бамианских древних изваяниях.
Своим взглядом бородатый азиат предостерегал Монику. Вельможа явно желал, чтобы встреча с ним здесь, в Англо-Индийском департаменте, не застала девушку врасплох. Он буквально гипнотизировал ее, а силу своих глаз Сахиб Джелял не раз испытывал на простых смертных.
Его взгляд некоторые истолковали бы весьма двусмысленно. Сахиб Джелял, по слухам, не останавливался ни перед чем ради удовлетворения своих прихотей и вожделений. Но кто сейчас мог знать его истинные мысли?
Если Моника проявит открытое свое удивление при встрече с ним, Сахибом Джелялом, то это может вызвать очень нежелательные осложнения и для него и для находившегося здесь среди приглашенных Бадмы, совсем недавно вернувшегося в Индию. Тибетский доктор за время своего отсутствия сильно переменился, да и европейская одежда делала его неузнаваемым, но кто знает — молодые глаза и камень расколют и под водой увидят. Возможно, потому при появлении Моники доктор Бадма поспешил повернуться спиной к группе Анри Гуро и повел оживленный разговор с тремя молоденькими дамами — женами чиновников. Он рассыпался в комплиментах, чем вызвал оживление в своем углу гостиной. Его учтивое обращение, мужественное неподвижное лицо, таинственный ореол славы тибетской медицины возбуждали в его собеседницах интерес и любопытство. Его тибетские рассказы, содержащие немало милых непристойностей, ничуть не шокировали очаровательных дам, ибо звучали в устах варвара — жителя Тибетского нагорья, к тому же врача по профессии, сдержанно, бесчувственно и тем самым щекотали воображение чопорных англичанок. Предосторожности Сахиба Джеляла и доктора Бадмы, как показали дальнейшие события, оказались не лишними.