Визитера проводили в гостиную. Прогудев неразборчиво свое имя, он уселся, но не на кушетку, а прямо на ковер, по-турецки, поджав под себя ножки-коротышки, и замер. Он спокойно сидел и ждал, не подняв головы, не повернувшись, когда в комнату грузно вбежал мистер Эбенезер. Он явно нервничал:
— В чем дело? Кто такой? Почему впустили! Всякие тут чернокожие! Чего надо?
У себя в Пешавере и вообще в Индии мистер Эбенезер не позволил бы себе разговаривать так грубо даже со своим конюхом-саисом. Там надо поддерживать миф о белом господине, строгом, жестком, но справедливом, снисходительном.
Едва заметным кивком тюрбана визитер адресовал мистера Эбенезера к коридорному, вытянувшемуся у дверей с серебряным подносом в руках.
— Что еще? — заревел мистер Эбенезер. — Визитная карточка? У проклятого туземца визитная карточка?
Пришлось все же взглянуть на визитную карточку.
— Йог! Вот как! Йог Ра-джа-па-ла-чария Маулен! Какого дьявола нужно вам, господин чертов йог? Какое отношение я имею к йогам?
— Мы к их высочеству принцессе Алимхан.
— К черту, к дьяволу! Доверенное лицо госпожи Моники — я. Я уполномочен выслушивать всё, что болтают разные вроде вас. Быстрее! И выкатывайтесь!
Йог еще ниже опустил свой тюрбан и молчал.
— Выкиньте его! — бросился к коридорному мистер Эбенезер.
— Они от их светлости Ага Хана, — шепнул коридорный.
Он произнес имя Живого Бога, слегка задохнувшись от восторга. Имя Ага Хана, во всяком случае его миллионы, хорошо были известны всем в Швейцарии и вызывали трепет. Мистер Эбенезер слегка сник и исчез за портьерой. Йог как будто задремал. Коридорный стоял неподвижно, выставив вперед подносик с белевшей на нем визитной карточкой.
Шурша шелками, вошла мисс Гвендолен.
— Их высочество одеваются. Сейчас пожалуют, — тоном придворной дамы процедила она, брезгливо поглядывая на посетителя. Она считала, что индийские йоги не употребляют мыла. И никто не мог разубедить ее, что именно йоги являют собой образчик опрятности.
— Вы от господина Ага Хана? Мне так доложили. К чему этот маскарад?
— А мы член великого сообщества йогов, — прогудел в бороду йог и очень легко поднялся с ковра. Он галантно поцеловал беломраморную ручку мисс Гвендолен, и нельзя сказать, что эта вольность азиата не понравилась чопорной мисс. При всем том она не скрывала, что очень раздосадована.
Вдруг визитер оживился и, сделав несколько шагов в сторону, стремительно поклонился и бросился целовать подол платья вошедшей Монике. Девушка даже испугалась резкости его движений. Но тут же чувство изумления и радости овладело ею. Из-под надвинутого низко на лоб тюрбана на нее глядело расплывшееся, обрюзглое, но такое знакомое лицо того самого Ишикоча-Молиара, который при-ехал в Чуян-тепа вызволить ее из хлева ишана Зухура, а два дня спустя в Зарафшанских горах разобрал каменную стену хижины и увел ее чуть ли не на глазах страшного Кумырбека.
Боже, как она обрадовалась! И первым побуждением ее было броситься к этому человеку, хотя казалось совершенно невероятным, что он мог очутиться здесь, в далекой чужой Женеве.
Не разгибаясь, всё еще в низком поклоне, йог заговорил по-узбекски:
— Да сохранят тебя, дочь моя, добрые силы мира от необдуманных криков, воплей, изъявлений горя и радости, ибо не миновали бедствия, напасти и опасности для твоей жизни. Но мы рады видеть тебя, ибо и за сто дней не придет в себя от изумления тот, кто увидит твою красоту, о принцесса Востока и Запада.
Предостережение было завуалировано в его болтовне обычным придворным пустословием, но слова «опасности для жизни» он нарочно подчеркнул. Тревога коснулась сердца девушки. Какое счастье, что тюркские языки и, в частности, узбекский не были знакомы мисс Гвендолен. И всё же подозрение вызвало складочку на ее чистом лбу.
— Сядь, дочь моя, — продолжал Молиар, — и позволь рабу своему говорить.
Сам он не садился и стоял в почтительной позе, молитвенно приложив ладони к животу.
— Его светлость Ага Хан шлет свое отеческое благословение своей дочери и совет беречься злых людей. — Он заговорил теперь по-таджикски и выразительно повел глазами в сторону стоявшей за его спиной мисс Гвендолен и вновь вошедшего мистера Эбенезера. — Господин Ага Хан сказал: «Звезда во тьме небосклона страстей человеческих пусть запомнит — мы хотим, чтобы имя Моники не валяли в грязи злые языки по странам Азии и Европы. Мы не желаем, чтобы она сделалась тряпичной куклой, когда ей надлежит носить венец». Не говори ничего, не обещай ничего. Ты слабая девушка, и язык девичий слаб.