– Да, – сказала я и переоделась в пижаму.
– Ты уже все отрепетировала? – спросила Т.С., словно тоже хотела меня допросить.
– Да, – буркнула я и пошла в ванную почистить зубы. Когда я открыла зубную пасту, я вспомнила колпачок на полу в комнате Картера в то утро, и я вдруг оказалась в другом месте.
– Ох.
Шум, звук, что–то среднее между лаем и шепотом, как «ух». Казалось, что–то сел на мою грудь. Было темно, во рту словно побывал носок. И там был Картер. На мне. Надо мной. Во мне. Он двигался во мне, я ощущала его. Я ощущала его пенис в себе, хоть я едва осознавала это, все еще отчасти спала, отчасти дремала, отчасти бодрствовала, была отчасти мертвой. Но я ощущала его и его дыхание. Он дышал тяжело, ритмично…
Я поняла, что звук издала я. Это «ух» было моим, из–за чьего–то веса на мне, чьего–то тела на мне. И я пришла в себя с этим «ух», попала в миг между сном и реальностью. И теперь я была тут, в его кровати, голая, под ним. Но он прижимался ко мне, двигался все быстрее, и я хотела что–то сделать, что–то сказать, но ощущала, как все замедляется, и я могла лишь дышать, дышать, дышать…
Я стояла там с тюбиком пасты в одной руке, щеткой в другой руке, воспоминание о втором пробуждение было ярким, живым, ужасным. Я яростно почистила зубы, словно могла стереть память.
Но не могла. Теперь она была частью меня.
Я не выходила из общежития до конца выходных. Не видела Мартина, не звонила ему, не писала ему. Кого я обманывала? Я была не той девушкой, которая убегала со своим тайным парнем с кампуса. Я была девушкой, которую изнасиловали.
* * *
– Я хотела сказать тебе, – сказала мисс Дамата, когда я еще раз отрепетировала Девятую симфонию в свободное время между уроками в понедельник утром. – Один из моих коллег из Джуллиарда будет в гостях у меня и моей семьи. На выходных, когда ты выступаешь. И он в приемной комиссии университета.
– Он, – начала я, ощущая дрожь от возможности, которую она показывала мне, – хочет посмотреть мое выступление?
Она кивнула, широко улыбаясь.
Я подпрыгнула.
– Это невероятно. Не верится. Вы серьезно? Не шутите?
– Думаю, ты меня хорошо знаешь. Я не из тех, кто любит шутить.
– Это… – я замолчала, потому что крутость выступления перед настоящим работником Джуллиарда из приемной комиссии не удавалось описать словами.
Она добавила:
– Ты знаешь, что это не добавит баллов при поступлении. Но это не помешает.
– Это точно не помешает, – сказала я, ощущая себя как бутылка колы, готовая извергнуть в стороны шипящие пузыри. – Я так рада.
Я склонилась и обняла ее, она обняла меня, и я ушла на французский, рано попала в класс – за десять минут до звонка. Я была первой, так что спокойно заняла свое место сзади. Мисс Думас писала на доске.
– Бонжур, Алекс.
– Бонжур, мадам Думас.
Я вытащила учебник, Мартин прошел мимо, постучал по моей парте по пути. Я должна была ощущать вину за то, что не позвонила ему, не встретилась с ним в субботу, хоть обещала. Но мне надоело ощущать, что я должна что–то сделать.
Через пару минут мисс Думас попросила нас сдать сочинения, описывающие учебный день с конструкцией «on fait». А потом она сказала, что остаток урока мы будем использовать «ça fait».
После урока я сунула тетради и книги в сумку. Я ощущала Мартина рядом, за собой, может, ждущего у двери. Я застегнула сумку и встала.
– Эй, – сказал он.
– Привет, – вяло сказала я.
– Ты хорошо держишься? Суд меньше, чем через неделю.
– Я не хочу говорить о суде, – холодно сказала я.
Мартин напрягся, начал спрашивать другое, но я не хотела говорить о себе, суде или Пересмешниках. И я парировала вопросом:
– Что делал на выходных?
– Написал половину проекта про сипух, смотрел хоккей. Мои «Баффало Сейбрз» проиграли. Знаю, это и тебя расстраивает. И я поспал три часа днем, словно умер для всего мира.
– О, я бы хотела так.
– Так иди.
– Пропустить урок и поспать?
– Да. Что лучше этого?
– Кто бы мог подумать, что в тебе скрывается разбойник, – сказала я.
– Порой мне нравится нарушать правила, – сказал он.
Мы притихли, пока шли дальше.
– Я надеялся увидеть тебя в субботу, как мы договаривались, но, может, ты не хотела, – тихо сказал он.
Я не хотела его видеть. Я не хотела никого видеть. Я не хотела ничего делать. А потом я посмотрела на него, в его карие глаза с зелеными вкраплениями. И я увидела в них немного боли. Он хотел увидеть меня, надеялся увидеть меня. Он что–то испытывал ко мне. Он был не просто Мартин Пересмешник, Мартин–ботан, Мартин, что отлично целовался. Он был Мартином, парнем, которому нравилась девушка.
Девушка, которую увидит профессор из Джуллиарда. Пианистка.
И я сделала то, что не должна была. Я взяла его за руку и втащила в пустой класс. Я прижала ладони к его лицу, потом запустила пальцы в его волосы, мягкие и пушистые. Я прижалась губами к его сладкому рту, теплому и голодному. Я отошла на пару шагов, не отпуская его, и моя спина столкнулась с доской, там меня не увидели бы ученики или учителя. Я прислонилась к доске и целовала его сильнее, притягивала его тело ближе к себе. Его джинсы были возле моих, наши пояса соприкасались. Он был моим, я хотела его, и я не отпускала его. Я притянула его ближе, он прижался ко мне, между нами не осталось места, и я не могла перестать целовать его, а он не мог перестать целовать меня, и мы прижимались друг к другу, и я не могла терпеть, я очень сильно хотела его.
Я уже не была той девушкой. Я была простой девушкой, целующей парня, которого она хотела, где она хотела и когда хотела.
Я была готова.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Много стирки
Я смотрела на себя в зеркало, потянула за юбку.
– Это выглядит глупо, – сказала я Майе.
Я была в бежевой блузке и длинной синей юбке. Ужасно. Майя выбирала.
– Это классика, – сказала Майя.
– В этом нет вкуса, – я потянула за темно–синий хлопок. – Посмотри на меня, Майя!
Я стояла посреди комнаты, перед ней, заставляя ее смотреть на жуткий наряд.
– Выглядит изысканно, – сказала Майя.
– Изысканно? – фыркнула я.
– Алекс, – рявкнула Майя, – это не показ мод. Все постарались.
– Я будто какой–то проект, – я все–таки высказала долю сомнений в ней.
Майя покачала головой.
– Ты знаешь, что это не так.
– Похоже на то, – сказала я, зная, что веду себя неблагодарно.
Майя поджала губы, выдохнула и сделала паузу.
– Алекс, я знаю, что тебе сложно. Прости. Тебе это проходить, а не мне. Прости, что навязываю свое мнение.
– Просто наряд мне кажется глупым. Я бы такое не надела. Ты словно пытаешься нарядить меня как девственницу, не раздвигавшую ноги для парня. Так это выглядит. Это часть шоу.
– Так переоденься, – тихо сказала Майя. – Я хочу, чтобы тебе было удобно. Чтобы ты была собой, – и еще тише. – Я делаю это для тебя, Алекс. Других причин нет.
– Знаю, – спокойно сказала я, сомнения пропали. Я сняла юбку, бросила на кровать Т.С. – Я рада, что это делаешь именно ты.
Я взяла черные слаксы из своего шкафа. Я надела их, поправила. Майя широко улыбнулась. Она открыла дверь.
– Готова?
– Идем, – сказала я.
Мы пошли без грязного белья. Мы словно стали старше. Но у подвала стало ясно, что кто–то принес белье. Много. Машины гремели, слышно было даже в коридоре, как фоновую музыку. Мартин и Илана стояли у дверей прачечной как часовые. Мы миновали их, попали внутрь. Двери закрылись, как по волшебству, но я была уверена, что их закрыли Мартин и Илана. Сушилки работали на полную, как и стиральные машины. Много простыней и полотенец летали в них.
Диван и стул были отодвинуты, вместо них были два длинных коричневых стола, один у дальней стены, другой – в десяти футах от ближайшей стены. У дальнего стола был стул, подвинутый под углом.