– Дыхание! – снова заявила она.
– Дыхание, – повторила я. – И все. Только это он смог сказать.
– И, раз мы обсуждаем это, было бы лучше, если бы ты сказала о Мартине, – сказала Майя. – Но теперь все стало явным. Он тебе так сильно нравится?
– Да? – заинтересованно спросила Т.С.
– Да.
– Я хочу знать, как у вас началось. Расскажи, – сказала Т.С. – Опиши все детали, которые ты скрывала последний месяц, маленькая хитрюга!
Я вспомнила утро после Картера, и как я не хотела ничего ей рассказывать. С Мартином я хотела рассказать ей все.
В дверь постучали.
– Я открою, – сказала Т.С. и открыла дверь Мартину. – Какие люди!
– Привет, – сказал Мартин не так радостно, как Т.С. и Майя.
– Полагаю, ты хочешь пару минут наедине с Алекс, – сказала Т.С.
Мартин кивнул, и Майя с Т.С. быстро вышли.
– Мне очень жаль, – сказала я.
– Не нужно, – сказал он и кивнул на мою кровать. – Можно присесть?
Я сказала «да», и он осторожно опустился в паре футов от меня. Воздух вдруг стал тяжелым, и я поняла, почему он был тут. Чтобы порвать. Я сглотнула и ждала. Он повернулся ко мне.
– Стоило сразу рассказать Эми.
– Что она сказала?
Он помолчал немного и сказал:
– Она сказала, что хотела бы не так об этом узнать.
– Ох.
– Она сказала, что мои поступки могли серьезно подпортить репутацию Пересмешников.
– Эми не смягчает слова.
– А потом она сказала, что хорошо, что Майя быстро сообразила и выдала гениальную речь.
– Она была гениальной, – согласилась я.
– Гениальной и честной, – добавил Мартин. – А потом Эми сказала, что это не навредило делу, а даже помогло ему, но она все еще пообещала потом разобраться со мной.
– Что она имеет в виду? – спросила я, не зная, накажут ли Мартина в стиле Пересмешников.
Он пожал плечами.
– Не знаю.
– Прости, Мартин, – сказала я.
– Не нужно.
– Но я ужасно себя чувствую.
– Не надо. Я сделал свой выбор. Я знал, что делал, – твердо сказал он, глядя на меня серьезными глазами, карими, без вкраплений. Он крепко сжимал край моей кровати, словно сдерживал эмоции, словно злился. На меня. – Это того стоило, – сказал он.
Но я заметила только прошедшее время. Стоило.
– Стоит, – быстро исправился он. – Это того стоит. Ты того стоишь. Надеюсь, они накажут его, – сказал он, отпустив кровать и сжав кулаки. – Этот козел заслужил наказание.
Он придвинулся ко мне.
– Он поступил ужасно с тобой, – гнев еще звучал в его голосе, он опустил правую ладонь на мои волосы, убирая их с лица. – С той, по кому я схожу с ума, – и тихо, отпуская ярость, он добавил. – С той, в кого я влюбляюсь.
Он закрыл глаза, уткнулся носом в мою шею, его теплая ладонь легла на мою щеку. Я расслабилась, прильнула к ладони, зная, что я и близка к тому, чтобы влюбиться.
* * *
Честно говоря, я ощущала победу в воздухе насчет завтрашнего вердикта, еще и кое–кто, который очень мне нравился, влюблялся в меня. Я расхаживала за кулисами, ожидая, пока квартет закончит свою версию «Маленькой серенады», и говорила себе не радоваться раньше времени, не думать, что победа в кармане. Последняя нота серенады Моцарта утихла, раздались аплодисменты и вопли. Квартет поклонился и покинул сцену, и прожектор озарил меня, одну меня. Я прошла к пианино, готовая исполнить самое невероятное музыкальное произведение из существующих перед своими друзьями, парнем – уже не тайным – и учителями, мисс Даматой и работником Джуллиарда.
Как только мои пальцы коснулись клавиш, я взлетела. Я парила. Я скользила в музыке, и Бетховен снова был моим. Мы воссоединились и больше не ссорились. Мы были на одной стороне. Мы двигались по первому действию, второму, третьему и четвертому, и мне казалось, что пропадает все, что было неправильным, заживают раны, а история переписывается. Было красиво и громко, но по–хорошему, эта громкость подхватывала тело и уносила вдаль. Это была громкость восхищенной аудитории. Это было громко, потому что музыка, свет, звук и магия окружили нас, создавая идеал, искусство. Мы были не просто в актовом зале, а в Карнеги–холл, на величайшей сцене мира, и я ощущала только музыку, сладкую музыку, наполняющую меня.
Мы добрались до «Оды к Радости», идеальной части в конце идеальной симфонии идеального композитора. Только я и пианино неслись в пространстве и времени. Я стала собой, восстановилась. Я стала такой, какой была всегда, какой и должна быть.
Близился конец, я была в паре клавиш от него, я укуталась в музыку и была невероятно далеко от той ночи. Я ударила по последним торжествующим аккордам, звук звенел в воздухе.
А потом я вернулась…
Он был с презервативом, склонился надо мной, и его лицо было все ближе, тело было все ближе, ладонь упиралась в матрас рядом с моей рукой. Его другая рука была между его ног. Я догадывалась, что он делал. Я понимала, почему его рука была между его ног. Он попытается войти в меня. Попытается толкнуть себя в меня.
Я посмотрела на себя, на свое тело. Я была обнаженной в его постели, но не знала, как оказалась там голой. Но я не хотела его в себе. Я не хотела его пенис во мне. Кружение замедлилось, и комната замерла. Вдруг стало тихо и спокойно, а я ощутила силу. Я с силой уперлась руками в его широкую грудь. Я прижала ладони к нему и толкала его. Я качала головой, говорила нет. И упиралась руками в его грудь.
А потом я оказалась где–то еще. Мозг отправился в другое место, ушел, потому что не хотел быть тут, а потом вернулся, и надо мной оказался парень, которого я не хотела. Я ничего не понимала, так что повернулась на бок и уснула.
Я проснулась снова, уловив звук, нечто среднее между лаем и шепотом, как «у–ух». Казалось, кто–то сел мне на грудь. Было темно, во рту был вкус носка или шерсти. И Картер был там. На мне. Надо мной. Во мне. Он толкался в меня, и я ощущала его. Я ощущала его пенис в себе, хоть все еще отчасти спала, была наполовину мертвой. Но я ощущала его, и он дышал. Дышал тяжело и ритмично.
Я поняла, что звук издала я. Этот «ух» был моим, из–за чьего–то веса на мне, из–за чьего–то тела на мне. И я очнулась, словно «ух» отмечал границу между сном и явью, между там и тут. Теперь я была тут, все еще в его кровати, все еще обнаженная, все еще под ним. Только теперь он двигался во мне и делал это все быстрее, и я хотела сделать что–нибудь, сказать что–нибудь, но ощущала, как становлюсь все медленнее, и могла лишь дышать, дышать, дышать…
Я не могла никак это остановить, никак не могла пошевелиться. Мои глаза были закрыты, и я притворялась, что меня тут не было.
Я буду притворяться. Буду притворяться, что мне это нравится. Это был единственный способ пережить это. Притворяться.
Мне это нравится, мне это нравится, мне это нравится.
А потом я открыла глаза, увидела свои руки на его спине. Мои руки обвивали его. Они сжимали его, мои ладони были на его спине, словно я хотела этого. Но я не хотела этого, не хотела всего этого. Я просто притворялась, так что не знала, почему мои ладони были на его спине.
Не так все должно быть. Я не должна была наслаждаться этим. Мои руки не должны были лежать на его спине.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Исправить это
Я как–то доиграла Девятую симфонию, видимо, на адреналине, типа того, что позволял поднять машину, когда под ней оказывался твой ребенок. Порой просто нужно было сделать это. И я дела. Я доиграла, несмотря на эмоции, не зная, как. Я играла, хотя мир рушился вокруг меня, а потом я встала, поклонилась и ушла за кулисы.
Мисс Дамата нашла меня. Сказала, что была потрясена. Она представила меня профессору из приемной комиссии. Он сказал, что у меня огромный талант. И что он устроит мне раннее прослушивание в Нью–Йорке осенью. Может, в октябре? Я кивнула. Я отошла, увидела Т.С. и Майю, Мэл и Дану, Эми и Илану, Сандипа и Мартина. Все хотели обнять меня и потрогать.