Но я хотела сказать, что мои руки были на его спине. Ладони были на его спине, и я притворялась, что мне нравилось это. А потом мне понравилось. Не было выбора. Я заставила себя наслаждаться этим. А теперь мне было плохо, противно, потому что мои руки могли быть на его спине, только если мне нравилось. Нои руки должны были толкать его, бить его, хотя бы лежать по бокам. Но они были на его спине. Забудьте первый раз, когда я почти спала. Во второй раз я своими руками позволила этому произойти.
Я захотела схватить Т.С. за запястье, оттащить в сторону и прошептать ей на ухо: «Т.С., думаю, я ошиблась. Я все напутала», – я усиленно старалась поднять ладонь и сжать ее запястье. Я прижала левую ладонь под правой, попыталась подвинуть руку к Т.С., попыталась сдвинуть ее, но она была как свинец, а рот словно набили ватой, и я не могла говорить. Потому что иначе я закричала бы или заскулила: «Мои руки были на его спине».
Как–то, как и на сцене, мне хватило сил сказать что–нибудь.
– Мне нужно в туалет. Я на минутку.
Я ушла как робот, как лунатик, шагала тяжело. Они ждали меня, думали, что я вот–вот вернусь. Но я вышла из задней двери актового зала, и они не заметили. Я прошла по двору, прохладный мартовский воздух щипал меня, но мне было все равно, потому что я больше ничего не ощущала. Я была в коконе, и со мной осталось только воспоминание, лишившее меня спокойствия.
Я миновала свое общежитие, Макгрегор–холл, добралась до края территории школы. Я шагала и не знала, куда иду, поймут ли мои друзья, пойдут ли за мной, или я оторвалась. Но мне было все равно, потому что мне нужно было уйти отсюда, от себя, от ужасной правды о моих руках, предавших меня.
Мои руки были всем для меня. Они привели меня к той ночи. Этими руками я играла на пианино, и, как руки хирурга, они делали возможным все, что я делала. Они были инструментами, определявшими, кем я была.
Но я ошиблась. И мне понравилось.
Стыд наполнял мою голову. Я шагала по улице прочь от Фемиды, прочь от людей, от музыки, от Бетховена, который снова сделал это, снова обманул меня.
Я шла и шла, вскоре оказалась на улице Кентфилд, пересекла ее, попала на другую улицу, поднялась на крыльцо и оказалась у дома сестры. Я надеялась, что она была там в субботний вечер. Я постучала в дверь, и ответила ее соседка Мэнди.
– Кейси тут?
– Проводит вечер с Вогом, – сухо сказала Мэнди.
Я прошла мимо Мэнди, поднялась по лестнице, миновала коридор и попала в спальню сестры. Она бросила журнал на пол и сказала:
– В чем дело?
Я молчала.
– Сегодня было сложно. Суд, а потом выступление. Резкий разворот на сто восемьдесят градусов. Присядь, – она похлопала по своей кровати.
Я села рядом с ней, как в детстве.
– Кейси, почему ты основала Пересмешников?
– Я тебе говорила, Алекс.
– Нет. Какой была причина? Кем для тебя была та девушка?
– Ее звали Джен.
Для Джен. Та книга, «Убить пересмешника», была подписана для Джен. Моя сестра основала Пересмешников ради Джен.
– Она жила в соседней комнате на старшем курсе, – продолжила Кейси. – Мы не были хорошими друзьями. Я ничего не имела против нее. Но она была… – она утихла.
– Какой она была? – спросила я.
– Очень тяжелой, – быстро сказала Кейси.
– Ладно? – я не понимала, куда она клонила.
– И некоторые ученики обзывали ее. Звали Белугой, Дирижаблем, не прекращали. Порой, когда я слышала их, я говорила им заткнуться, но это не помогало. Они продолжали.
– Потому ты основала Пересмешников? Потому что не смогла помешать им обзывать ее?
– Это не все. Она знала, что я защитила ее, так что пришла ко мне однажды вечером сказать спасибо. И я сказала, что это пустяки. А она сказала: «Я хочу, чтобы ты сказала мне правду, Кейси. Только ты ее скажешь. Так что я спрошу кое–что, а ты пообещай сказать правду». И я согласилась. И она сказала: «Они говорят правду? Я такая толстая?». И я сказала: «Конечно, нет». И она рассмеялась. Она сказала: «Я знаю, что ты врешь. Я хочу правду. Я ее не боюсь. Я такая толстая?». И я сказала: «Правду? Может, стоило бы сбросить пару килограмм». Она кивнула и сказала: «Спасибо».
Мое сердце сжалось, я представляла, что произошло дальше. Но все равно спросила:
– А потом?
– На следующий день она была мертва. Передозировка таблеток.
– Ты не виновата, – тут же сказала я.
Кейси кивнула.
– Теперь я это знаю.
– Но не знала тогда?
– Я ужасно себя ощущала. Казалось, что это была моя вина. И я основала Пересмешников, чтобы помогать таким девушкам, как Джен. Чтобы они не стали как она.
– Потому ты перестала играть в футбол, – вдруг поняла я. Кейси наказала себя так, как делали Пересмешники – лишила себя того, что любила больше всего.
Она кивнула.
– Потому я перестала.
– Но ты начала снова.
– Я, наконец, простила себя.
– На это ушло так много времени?
Она пожала плечами.
– Наверное, я хотела понять, сработает ли это, увидеть, смогут ли Пересмешники то, чего не смогла я. Сможет ли группа, посвященная добру, творить добро. Я хотела увидеть, смогут ли они решать проблемы, которые не могла решить школа и не смогла решить я сама. Я хотела, чтобы были другие варианты.
Другие варианты.
В этом я сейчас нуждалась. В других вариантах.
Мне нужно было поступить, как сделала сестра, когда подумала, что сделала что–то не так. Она исправила это. Я должна исправить свое.
– Мне нужно идти, – сказала я.
– Я тебя отведу, – сказала Кейси.
И я позволила. Мне нужно было, чтобы этот день закончился.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Время жить
Т.С. встала первой и ушла на пробежку. Я ничего ей не сказала.
Потом проснулась Майя и открыла книгу. Мне нужно рассказывать не им. Они – друзья. Они меня поддержат. Всегда. Но мне нужна была правда, холодная правда.
Я приняла душ, там попыталась отрепетировать слова. Но я едва знала те слова. Я не понимала, что произошло. Я ведь притворялась?
Я притворялась. Я такая.
Я выключила воду, укуталась в полотенце, вернулась в комнату, надела джинсы, свитер и кеды. Я высушила волосы, закрепила их заколкой и ушла.
Ведь я знала, куда идти.
Мне нужно было найти лиловую дверь. Нужно было найти мисс Дамату. Она поймет, что делать. Она скажет правду. Она – единственная взрослая, единственный учитель, который мог мне помочь. В воскресное утро ее не будет в актовом зале или в кабинете. Но она жила через улицу от академии, в синем доме с лиловой дверью, как она сказала.
Я мало знала о ней. Я не знала, почему она была мисс. Была ли она миссис раньше и стала мисс, или она просто не была никогда замужем? Она пару раз упоминала семью, но не говорила ничего больше, и я не спрашивала. Может, у нее были дети. Может, она растила их одна. Мы, ученики, гордились тем, что знали все о личной жизни учителей. Но она смогла отличиться. Она сохранила личное в тайне, и это только подтверждало идею отыскать ее.
Я прошла по двору, выбралась на улицу, что огибала академию, искала дом с лиловой дверью.
Я не нашла его на первой улице.
На второй улице тоже не было домов с лиловыми дверями. От этого моя голова заболела. Когда я дошла до третьей улицы, вена на моем лбу пульсировала так сильно, что у нее мог случиться собственный сердечный приступ.
Я попробовала последнюю улицу, последнюю надежду. Не лиловая, не лиловая, не лиловая.
И в конце улицы я увидела ее. Выцветшую лиловую дверь в голубом доме, и я хотела и бежать к ней, и убегать оттуда. Я хотела быть на другой стороне и все рассказать, не говоря ни слова.