Выбрать главу

— Нужно ли поставить дату на письмо? — спросил он. — Или время?

— Я скажу им, что ты торопился, — ответила Тереса.

Хики, смущенный тем, что стоит перед Тересой в кальсонах, вцепился в одеяло.

— Французы действительно подходят, сэр? — спросил он Шарпа.

— Думаю, да. А что? Это тебя беспокоит?

Хики подумал пару секунд и кивнул.

— Да, сэр, беспокоит. Я вступил в армию, сэр, потому, что отец так хотел.

— Он хотел, чтобы ты погиб?

— Конечно же нет, сэр.

— Когда-то я тоже был прапорщиком, Хики, — сказал Шарп, — и за это время я усвоил один урок.

— Какой урок, сэр?

— Прапорщики — это расходный материал, Хики, всего лишь расходный материал. А теперь иди спать.

Шарп и Тереса снова залезли на стену.

— Ты жесток, Ричард, — сказала она.

— Зато честен.

— А ты был расходным материалом? Когда был прапорщиком?

— Я взобрался на скалу, любимая. Я забрался на скалу. Все считали, что я погиб, и полагаю, всем было на это наплевать.

А кто этим утром залезет на скалу, думал он? Кто? И откуда? И как? И придут ли ублюдки вообще?

И сможет ли он их остановить? Он нервничал. Он прислушивался к интуиции и был готов к приходу французов, но все еще считал, что может ошибаться. Чувствовал, будто уже проиграл, хотя еще ничего не началось.

Люди Тересы в трех милях к югу от Сан-Мигеля на холмах Сьерра-Гредос жарили на огне кролика. Они разожгли костер в рощице в глубокой расщелине и были уверены, что огня не видно с дороги, пролегавшей внизу под ними. Если хоть один француз осмелится хотя бы вздохнуть на дороге, партизаны откроют огонь и предупредят форт о подходе противника.

Но капитан Пелетерье все же увидел отблеск огня. Всего лишь крошечные блики на камнях, а только два вида людей могли жечь огонь на холмах: партизаны и солдаты, и все они были врагами. Он поднял руку и остановил роту.

Отблески были слева от дороги, он так думал, не видя остальной дороги, лежавшей прямо под вертикальной скалой, на которой он и увидел тусклый свет. Справа от него лежала темная долина, и ему показалось, что она уходит на север, и по ней можно пройти к реке и мосту незаметно от тех, кто жег в ночи огонь.

Его люди укутали ножны тканью, чтобы металл не звякнул о пряжку или стремя. Пелетерье мало что мог сделать, чтобы заглушить стук копыт, так что это был необходимый риск.

— Идем медленно, — сказал он людям, — медленно и тихо.

Они свернули направо, ведя усталых лошадей по покрытой травой долине, которая действительно вела на север. Затем земля пошла в гору и Пелетерье покрылся испариной, так как сотня всадников достигла места, которое было идеально для засады и в свете луны земля, покрытая серыми булыжниками, могла скрывать сотни партизан, но все обошлось.

Он остановил лошадь только на южной стороне гребня, передал поводья сержанту, спешился и забрался пешком на вершину, откуда мог осмотреть окрестности.

Спокойствие. Все, что он мог увидеть — это спокойствие. Широкое пространство, залитое лунным светом, хотя уже наступал рассвет, и в отблесках рассвета он смог разглядеть сияние реки, черноту деревьев, светлую полосу дороги и темные очертания форта. Никакой стрельбы оттуда не доносилось, и на какой-то миг Пелетерье понадеялся, что Сан-Мигель остался незащищенным, но он отогнал эту мысль и сделал еще несколько шагов вперед и подумал, что Бог все-таки существует. Бог существует, и он определенно француз, ибо Пелетерье увидел ответвление холма, которое могло укрыть его людей на всем пути от вершины холма к подножию, а там он будет укрыт от гарнизона Сан-Мигеля оливковой рощей. Он отошел назад от вершины, спустился и вернулся к колонне.

— Зарядите пистолеты, но не взводите курки. Слышите меня? Зарядить, но не взводить. Если кто-то выстрелит, прежде чем мы дойдем до моста то я лично его утоплю, предварительно кастрировав. Понятно вам? Оторву ему яйца!

Он наблюдал, как его люди заряжают длинноствольные пистолеты. Оружие было не очень точным, но на близком расстоянии таким же смертоносным, как и мушкет.

— Мы должны очень тихо спуститься с холма. Очень тихо! Спустимся как утренний туман и остановимся среди деревьев. Пойдем медленно, поняли меня? Никому не чихать! Кто чихнет — отрежу яйца тупым ножом. До последней минуты не станем атаковать, а когда дойдем до моста, то убьем всех, кто там окажется. А если облажаетесь, то я лично откушу вам яйца.

Гусары оскалились. Пелетерье им нравился, он был храбр и приводил их к победе много раз. И был готов сделать это еще раз.

Уже наступал рассвет, а с холмов не донеслось ни единого предупредительного выстрела.

Шарп чувствовал огромную усталость. Это нервы, думал он. Нервы, натянутые как кожа барабана. Что это за солдат, если у него нервы? Черт возьми, думал он, может я действительно недостоин быть командиром?

Он подошел к западной стене и нагнулся через нее, чтобы посмотреть на баррикаду на мосту. Он видел, что все его люди проснулись, все на посту, ведь рассвет — самое опасное время.

— Все готовы? — крикнул он.

— Блестим как лютики, сэр, — ответил лейтенант Прайс. — Вы что-нибудь видите, сэр?

— Ни хрена, Гарри.

— Это утешает.

Шарп вернулся к северной стене и взглянул на дорогу. Никакого движения. Тихо как в могиле. Последние ночные летучие мыши летали вокруг башни, а чуть ранее он видел сову, влетевшую в дыру в ветхой кладке форта. В остальном все было тихо. Тихо текла река, покрытая туманом. Темнели три опоры моста. Сержант Харпер считал, что видел под мостом большую форель, но Шарп не выделил ему времени для рыбалки. Это нервы, опять подумал он. Сам дергаюсь, и заставляю нервничать остальных.

Тереса поднялась по лестнице из жилого блока. Она зевнула, положила руку Шарпу на локоть.

— Все тихо?

— Да, тишина.

На стене было четыре стрелка. Шарп подумал, что можно было поставить сюда нескольких пехотинцев, но их гладкоствольные мушкеты столь неточны, что с такой высоты принесли бы мало пользы, поэтому он поставил сюда своих стрелков. Он отошел в сторону, чтобы его не слышали.

— Мне кажется, что я запаниковал вчера, — сказал он Тересе.

— Мне так не показалось.

— Я увидел противника там, где его не было, — признался Шарп.

Она сжала его руку.

— По крайней мере ты готов, если они все же появятся.

Он скорчил гримасу.

— Но пока их здесь нет. Они за мили от нас, спят в постелях, а я из-за них провел тут бессонную ночь.

— Ты можешь поспать сегодня, — сказала Тереса.

На востоке уже пылал рассвет, облака отражали первые лучи солнца. Оливковая роща была все еще темна от ночных теней, но солнце уже вставало над холмами, и Шарп должен был распустить роту с постов. Надо дать им отдохнуть, думал он, они это заслужили. Пусть подлатают форму, поспят, или порыбачат.

— Думаю, я вернусь сегодня в Саламанку, — сказала Тереса.

— Покинешь меня?

— Только на день. Хочу навестить Антонию.

Антония была их дочерью. Малышка, которая в любой момент могла стать сиротой, подумал Шарп, ведь оба ее родителя так заняты истреблением лягушатников.

— Если погода будет хорошей, — сказал он, — и лягушатники не придут, ты могла бы привезти ее сюда.

— А почему бы и нет? — произнесла Тереса.

Солнце поднялось над холмами, и Шарп прикрыл глаза от слепящего света. Тени от деревьев протянулись через дорогу, на которой все также не было французов. Маккеон отошел от форта на берег реки и помочился в Тормес.

— Вот тебе и хорошее вино, — мягко сказала Тереса.

Вдруг с моста раздался крик. Шарп повернулся и услышал топот копыт, снял винтовку с плеча, но ни черта не увидел из-за слепящего солнечного света, залившего все на востоке, однако прямо из света показались всадники.