— Какой красота! — наконец, вмешался Тое, — помотри круга, рай наземной, как земля дым пускат после дождя! Так и колышится, так и колышится! А дерев пахнет, холосо!
— Да, акация тут благоухает, да и урожай в этом году должен быть отменным, видите, как поля радуются. Не зря Петр и Павел этой земле столько отдали! Молодцы они! Истинные сельские труженики, душа радуется! Все вокруг — это плоды их работы! И дома те они построили, правда, на мои деньги. Глядишь и зародится тут ещё один хуторок, рядом с могилкою.
«Пить ка-в-вав, пить-ка-ва-в», — закричала перепелка. Щелкнул и, вдруг, залился снова соловей, умолкнувший на время разговора этих странных людей. А жаворонок все так же продолжал висеть над парующей степью. Но вот к нему начал медленно подниматься другой, и они зависли рядом, заливая округу красивейшей, немного грустной, песней.
Степь ликовала! Согретая ласковым весенним солнцем, умытая теплым неспешным дождем и напоенная его влагой она так захотела запеть своим разноголосым разнотравьем. Только голоса-то у нее и не было. Она только весело шевелила листочками-лепесточками да переливалась всеми цветами радуги.
И вдруг, со стороны домов, радостно и скороговоркой закричала снесшая яйцо курица, ей вторя, трубным голосом замычал теленок и, тут же, звонко залаяла собака. А со стороны фургона вдруг грохнул оркестр и ровный голос протяжно затянул:
Ой, ты, степь ши-ро-ка-а-я,
Степь раз-доль-на-а-я...
И понеслись человекотворные звуки над парующей донской степью, и забили, затопили естественные и извечные степные. И замолчали сверчки и кузнечики, перепелки и лягушки, даже жаворонки, сложив крылья, камнем понеслись к земле и скрылись в зарослях подсолнуха. Но люди, словно поняв свою оплошность, выключили транзистор. И все же, онемевшая, степь еще долго не издавала ни звука. Только ветерок шелестел в акациево-березовой листве, волновал темно-зеленую пшеницу, качал головками подсолнухов и махал кукурузными руками. И все же первым соловей, выждав необходимую «музыкальную» паузу, щелкнул сердито, но потом залился привычной весенней песней. За ним подали голоса кузнечики, потом сверчки, откуда-то тоскливо крикнула кукушка. Этого еще не хватало! А ей откликнулась сорока, неистово просигналил пронесшийся по асфальтной дороге грузовик и так, перемешавшись, все звуки наполнили степной насыщенный озоном воздух.
Ведь жизнь продолжалась, и проявлялась она в разных звуках и формах.
Глава первая
— Итак, продано! За две тысячи долларов! — кричал маклер в полупустой аукционный зал.
— Предлагается к продаже сабля в ножнах, именная, Графов Чубаровых, первоначальная цена — тысяча долларов! Тысяча долларов — раз, тысяча долларов!.. Есть тысяча сто! Тысяча сто — раз!.. Есть тысяча двести... Тысяча двести пятьдесят! Тысяча триста!.. Полторы тысячи! — неслось по гулкому залу.
— Какой идиот такую вещь продает?! — говорил мужчина другому, сидевшему рядом. — Ей цены нет, везет же дуракам!
Но аукцион продолжался.
— Две тысячи четыреста..., две тысячи пятьсот!.. Две тысячи...
А поздно ночью, в одной из квартир Красноярска, сидя за столом небольшой, но уютной кухни, вели между собой разговор молодой человек лет двадцати пяти и девушка лет восемнадцати.
— Мамка бы этого никогда не одобрила, подумать только: восемнадцать лет хранить, чтобы через каких-то восемь продать!
— «Мамка», «папка», а где эти «мамка», «папка»? А жить на что-то надо, да и дело надо продолжать, а за какие шиши?!
— Жили же люди раньше на стипендию, на Витю пенсию дают.
— Настя, ты что, обалдела?! Какую там пенсию? Гроши. А твоя стипуха — курам насмех.
— И, вроде, родственников было навалом, а глядь — и никого нет, может, тетя Оксана чем поможет.
— Ага, держи карман шире, у нее самой, небось, проблем навалом. Слава Богу, Андрей, по-моему, в прошлом году закончил учебу, а Егор-то учится, Оксане трудно, а эти двое, крестьяне которые...
— Петр с Павлом? Вроде так их зовут.
— Да-да, так они же в армии или вернулись?
— А кто же знает, мы вот так общаемся, что в именах не уверены.
— Хоть бы ты уже замуж выходила!
— А сам-то что? Мне еще рано, а вот тебе, братик, как раз. Глядишь, и поправится все.
— Ты кого имеешь в виду?
— Так ее же и имею.
— Ну да, дура-дурой.
— Зато красивая и богатая, гляди, как на «мерседесе» раскатывает.
— И ты бы ее потерпела в нашей квартире?
— А почему в квартире?