— Только частично, — ответил старик. — Там ведь еще колонны за алтарем стоят, а над ним, на высоте семнадцать метров, висит бронзовый балдахин, видите, вот он.
— Продырявим окна, поставим на них камеры с волоконной оптикой, — произнес Оукли. — Получим инфракрасные изображения оружия, это позволит понять, кто там внутри хороший, а кто плохой. Потом спустимся на веревках с крыши и одновременно взорвем розеточное окно и окна часовни.
— Похоже, я стал туговат на ухо, — произнес смотритель собора. — Потому что секунду назад мне послышалось, будто вы собираетесь разбить розеточное окно собора Святого Патрика.
— Не лезьте в дела полиции, мистер Нарди, — резко ответил Оукли. — Речь идет о жизни людей.
— Этому окну сто пятьдесят лет, сэр, — сказал смотритель. — Оно уникально, как и окна часовни Девы Марии. И разрушить его вы сможете только через мой труп.
— Кто-нибудь, уберите отсюда мистера Нарди, пожалуйста, — раздраженно попросил Оукли.
— Послушайте меня, вам же будет лучше, — не унимался Нарди, которого полицейский уже выводил из автобуса. — Я все расскажу прессе!
Только этого нам не хватало, подумал я. Вся эта история и так-то не сахар, а если нам еще руки за спиной свяжут…
Оукли развернул свою черную бейсболку козырьком назад и присвистнул.
— Нет, вы это видели? — спросил он. — Гранитные стены толщиной в шестьдесят сантиметров. Бронзовые двери — больше тридцати. Даже у окон и то каменные переплеты. И ни одного здания рядом, из которого мы могли бы прорыть туннель, чтобы попасть внутрь. Это же крепость! А мы должны пролезть в нее, не оставив на здании ни единой царапины. Может, кто-нибудь напомнит мне, с какой стати я взялся за эту работу?
— Богатые связи со стукачами плюс возможность делать у букмекеров ставки на то, что вы ее провалите, — ответил я.
Шуточка была не бог весть какая, однако в этих обстоятельствах нужно было хоть как-то разрядить напряжение. Все расхохотались.
А может, и разрыдались.
Десять минут спустя мы стояли перед автобусом, дыша морозным воздухом и глядя на величественное здание собора. Потом зашли за один из мусоровозов, из которых состояло полицейское заграждение, и Оукли приказал снайперам взять на прицел бесценные витражные окна часовни Девы Марии.
Фасад собора, подумал я, глядя на три черных арочных входа, похож на огромное лицо: широко расставленные глаза и огромный разинутый рот.
Когда зазвонили колокола, я вздрогнул и чуть не схватился за «глок». Я решил, что это еще один фокус преступников, однако, взглянув на часы, понял, что сейчас ровно двенадцать. Колокола, приведенные в действие таймером, звонили, призывая верующих к молитве. Их звон, громкий и тревожный, эхом отражался от каменных и стеклянных небоскребов.
Я окинул взглядом толпу, и в голову мне пришла новая мысль.
В толпе я заметил смотрителя Нарди, он беседовал с молодой женщиной.
Подбежав к нему, я выпалил:
— Мистер Нарди, где находятся колокола?
— В северной башне, — ответил он.
Я взглянул на этот вычурный каменный конус. На высоте примерно в тридцать метров виднелось нечто похожее на ставни.
— До звонницы можно добраться изнутри? — спросил я.
Смотритель кивнул:
— Там осталась винтовая лестница, еще с тех времен, когда в колокола звонили вручную.
Затея выглядела рискованной, однако, если бы нам удалось подобраться к медным ставням, мы могли бы потихоньку снять некоторые из них и попасть внутрь собора.
— Из храма звонница просматривается? — поинтересовался я.
— А что? — спросила женщина, с которой только что разговаривал Нарди. — Вы и ее собираетесь взорвать? Детектив…
Только тут я заметил на лацкане ее пальто журналистский пропуск. «Нью-Йорк таймс». Вот и рассказывай после этого, какие мы, детективы, наблюдательные.
— Беннетт, — представился я.
— Участок Северного Манхэттена, верно? И как поживает Уилл Мэттьюс?
Подобно большинству копов, я не особенно верю отговоркам типа «люди имеют право знать». Может, я и поверил бы, если бы все это хваленое благородство не было снабжено ценником. Когда я в последний раз пытался выяснить, чем, собственно, занимаются журналисты, оказалось, что они продают новости.
— А почему бы вам не спросить об этом у него самого? — поинтересовался я.