В тот же миг перед его глазами пронеслись образы, слова, строки, истории — всё, что он когда-либо мог себе представить, и то, о чём даже не мечтал. Его разум стал ясным, словно наполняясь безграничной мудростью. Ганс взял перо и начал писать. То, что он создал за одну ночь, оказалось настоящим шедевром, который мог бы изменить мировую литературу.
Но вместе с гением пришла и одержимость. Он больше не мог остановиться, его разум горел бесконечными историями, требующими воплощения. Ночи сменялись днями, он почти не спал, почти не ел, всё больше растворяясь в своём творчестве.
Слуги стали замечать странные вещи. Ганс почти не выходил из замка, и они клялись, что по ночам в окнах мелькали таинственные тени, а из его комнат доносились голоса, которых вовсе не могло быть. Шепотки среди прислуги крепли. Старый садовник, Йозеф, человек трезвый и не склонный к фантазиям, однажды вечером, возвращаясь через парк, стал свидетелем странной сцены. Его хозяин, Ганслер, стоял в глухой части старого сада и, горячо жестикулируя, спорил с пустым воздухом. Голос его звучал то насмешливо, то полным отчаяния.
— Нет, ты не прав! Я не позволю! — кричал Ганс, колотя кулаком по ладони. — Это моя воля, моя жизнь!
Йозеф, затаившись за кустом сирени, с ужасом увидел, как в сумеречном воздухе напротив молодого барина на мгновение сгустилась, будто отблеск на дрожащей воде, легкая, едва уловимая тень. Она не была похожа на человека — скорее, на искаженную гримасу света. На следующее утро Йозеф, бледный и трясущийся, явился к Вернеру, бросил ключи от оранжерей и, не взяв расчёт, бежал из замка, бормоча что-то о «двойной душе» и «нечистом духе». Вернер после долго не мог найти ему достойной замены.
Служанка Марта, приносившая барину утренний шоколад, потом под страшным секретом клялась кухарке, что застала его в спальне. Он сидел, уткнувшись лбом в холодное зеркало, и шёпотом, полным ненависти, о чём-то спорил.
«И я готова святой водой поклясться, — тараторила она, крестясь, — видела не его отражение! Видела... другое! Будто бы с хвостиком да с копытцами, да лик такой перекошенный...»
Вернер, узнав об этих россказнях, собрал всю челядь. Лицо его было темнее грозовой тучи.
«Пан Ганслер нездоров, он поправляется от тяжких дум, — сказал он, и каждый его звук был отточен, как лезвие. — Умственные потрясения — удел великих умов. А кто будет распускать глупости и пугать девок своими бреднями о хвостах, того я сочту клеветником на нашего доброго хозяина. И выгоню без рекомендации и гроша за спиной. Понятно?»
Прислуга язык прикусили. Сплетни затихли, уйдя в подполье, но страх и странности никуда не делись. Они витали в воздухе запустевших коридоров, пробегали в настороженных взглядах.
И вот однажды утром слуги не обнаружили своего хозяина в его спальне. Его нашли в библиотеке, спящим за столом, усыпанным исписанными листами. Разбудить Лебединского не удалось. Господин ровно дышал, но сознание его возвращаться упорно отказывалось. Доктор, вызванный из Варшавы, лишь кашлял в длинные усы: никакой лихорадки, никаких ран, тело здорово. Душа, по его словам, просто отлучилась. Надобно подождать.
Перед этим, за неделю, Ганс предпринял последнюю, отчаянную попытку бегства — не из замка, а от самого себя. Слуга Вернер, самый преданный, сопровождал его в тайной поездке в Краков, к учёному-каббалисту, о котором ходили смутные слухи. В тёмной, заставленной книгами келье старик долго молча смотрел на Ганса. Не на лицо, а куда-то сквозь него.
«Ты не одержим, юноша, — наконец произнёс он, и его голос звучал устало. — Ты, вроде как, подписал соглашение. Сущность не захватила тебя силой. Ты сам, в тот миг в склепе, всем своим страхом и отчаянием, открыл ей дверь. Она теперь часть твоего мира внутри. Выбрать можно лишь одно: погибнуть в борьбе с половиной себя или научиться слышать её желания».
Ганс ничего не ответил. Он вышел, чувствуя, как последняя надежда тает, как густой туман на Вавельском холме.
Одиночество окутало замок, когда Ганс исчез, оставив за собой только письмо с чёткими указаниями, которое слуга нашёл в его секретере. Вернер с трепетом прочитал последние строки, которые оставил Ганслер Лебединский, обещая вернуться через пять лет, поручая сохранить замок и имущество в идеальном порядке. А также на имя Вернера было составлено доверительное письмо, которое позволяло ему распоряжаться имуществом хозяина по его усмотрению, чести и совести. Щедрое содержание, предусмотренное Гансом, позволяло выполнить его пожелания, но каждое слово письма таило в себе неопределённость и скрытые тайны.