Анна Викентьевна вернулась. Молча, не глядя на нас, села за стол, поставила перед собой кофе. Она медленно развернула конфету, но не взяла её, не откусила. Просто долго смотрела на кусочек нуги, будто ища ответы. Мы не торопили её. В комнате повисла тишина, каждый из нас пытался справиться с собственными мыслями.
Наконец она тяжело выдохнула и подняла глаза.
— Ну что, ребята... Дождёмся ночи и перевезём Катрину в мой загородный дом.
Она сделала паузу и обвела нас взглядом.
— Вы же понимаете, что в ваших условиях мы ничем не можем ей помочь. Девочке срочно нужно переливание крови. Её истощение... слишком серьёзное.
Я смотрела на эту женщину, и мне казалось, что ей около пятидесяти — может, чуть больше, может, меньше. Трудно сказать. Её серо-зелёные глаза с удивительным, лисьим разрезом смотрели пронзительно, проникая в самую твою глубину. Густые пушистые ресницы, брови вразлёт, детские пухлые губы — всё это делало её лицо запоминающимся. Красивой её можно было назвать без сомнений, даже две пряди седины, пробивавшиеся в волосах, не портили её, а лишь добавляли благородства. Небольшого роста, стройная, с тонкими запястьями, и в её облике читалась потомственная аристократия. Сквозь её кожу просвечивались реки голубой крови — графы, бароны, маркизы... Кто ещё мог быть её предками?
Становилось темно. Мы, как трое заговорщиков, осторожно перенесли Катрину на заднее сиденье машины. Она тихо застонала, и мне показалось, что она совершенно не осознаёт реальности. Её лицо совсем бледное, дыхание слабое, но она всё ещё цеплялась за жизнь. Машина мягко тронулась с места, и мы направились за город, в тишине, нарушаемой лишь звуком мотора и нашими тяжёлыми мыслями. Мы ехали довольно долго. Дорога тянулась через деревушки и посёлки, переходя то в асфальт, то в просёлочную тропу, петляющую среди полей и холмов. С каждым километром окружающий пейзаж становился всё более диким, природным. Вот наконец впереди показался массивный высокий забор. Это место сразу же напомнило хутор: дом стоял на отшибе, вдали от шума города и людей, в окружении густого леса.
Сосны и ели вперемешку с тонкими берёзами обступали участок, создавая естественную преграду. В тени деревьев виднелось несколько раскидистых дубов, их могучие ветви тянулись к небу. Дом, как нелюдимый старик, скрывался от посторонних глаз, спрятавшись в зелёной крепости. Место мне нравилось: тихое, уединённое, почти нереальное в своей оторванности от повседневной суеты.
Машина остановилась перед воротами, и на какое-то мгновение все внутри замерло, осознавая, что именно здесь начнётся следующая глава этой сложной истории.
Конечно, ничего схожего с изысканными апартаментами Лебединских здесь не было. Дом возник перед нами внезапно, вынырнув из глубины ночной прохлады. Скромный, почти аскетичный, но с неожиданным величием, которое таилось в деталях. Бетонный забор, покрытый коричнево-серебряной краской, мог показаться будничным, если бы не строгие линии, врезанные в пространство самим временем. У ворот две массивные вазы с петуниями.
Крыша цвета горького шоколада ещё больше подчёркивала глубину окружавшей нас тишины. И всё же белоснежные стены разрезали эту густую ночь, придавая дому что-то почти метафизическое.
Внутри сада я заметила массивную беседку с колоннами. Но что меня насторожило больше всего — это закрытые ролетами окна, скрывающие жильцов от внешнего мира. Загадка дома резонировала где-то в сознании, не давая мне покоя.
Андрей подхватил на руки Катрину, она застонала. Анна Викентьевна с поспешностью распахнула витражные двери, массивные, увенчанные решётками. На миг я остановилась: в голову пришла странная мысль — а не скрываются ли жители этого дома от вампиров? Я отогнала её, посчитав абсурдной, но не смогла не признать — что-то в этом доме настойчиво играло с моим воображением.
В доме пахло мебелью. Этот запах современного дерева и лака проникал повсюду, отдавая лёгким шлейфом химической краски. Мне почему-то это нравилось. Отголоски ванильного пирога смешивались с дорогими, терпким ароматом духов, создавая атмосферу дома, где царит любовь к порядку, уединению, к одиночеству, которое здесь ценят как искусство. За окнами внезапно раздалось собачье лающее эхо. "Ах, Анна Викентьевна, конечно же, любит животных," — мелькнула мысль, будто случайный проблеск в моём размышлении.