— Положите её на диван в гостиной, — произнесла она, и слова прозвучали почти как приказ, но под ними угадывалась забота. — Несколько минут, я соберу комнату.
Она поднялась по дубовой лестнице, ступени которой скрипели с лёгкой торжественностью. Балясины — их невозможно не заметить. Они были усыпаны резьбой, глубокими символами и загадочными знаками. Пентаграммы? Угловатые узоры, будто выточенные из угля. И что-то похожее я уже видела в записях у отца. В этом доме явно читался интерес к эзотерике.
Анна Викентьевна вернулась быстро. Спустившись, она выглядела сосредоточенно, как всегда, но в её жестах сквозило нечто большее — решимость, с которой она шла до конца. Андрей, не теряя ни секунды, подхватил Катрину.
Какая же она хрупкая и даже в этот момент красива. Я посмотрела на свои руки — время не щадит никого. Шаги по лестнице отмеряли безжалостное время. Её несли наверх, в подготовленное место, которое станет временным убежищем — спасением среди необъяснимых символов и таинств, скрытых в этих стенах.
В гостиной царила неподвижная тишина, как будто сама комната была свидетельницей множества ритуалов, тщательно скрытых от постороннего взгляда. Я села в кресле. Андрей раскинулся на диване. Белые стены, безупречно гладкие, усиливали яркость света, струящегося с массивной кованой люстры. Она висела, как таинственный артефакт; аккуратные металлические завитки напоминали виноградную лозу, а может, запутанный лабиринт, которым трудно любоваться равнодушно. В центре комнаты стояли тёмно-коричневые диваны с лакированными подлокотниками, блеск которых приковывал взгляд. Витые ножки у небольших столиков и стульев. Мне нравился винтаж. И всё же взгляд непременно притягивала к себе фигура в углу комнаты. Скульптура, почти незаметная в полумраке, постепенно оживала в свете люстры. Это было нечто большее, чем просто декор. Лёгкий силуэт женщины, а может, и ангела, держал перед собой пентаграмму, её металлические руки поднимались в жесте, который одновременно казался зовущим и защитным. Неопределённые черты лица будто кто-то специально лишил завершённости, чтобы оставлять простор для догадок.
В голове проскочила мысль, что в этом жилище нашла пристанище очень одинокая женщина, уставшая от тяжести времени. Обычно любая квартира или дом выдавали своего хозяина с головой, но тут, как будто время остановилось, и я никак не могла уловить, где граница между реальностью и чем-то иным.
За окном раздалось шуршание, кто-то осторожно ступал по сухой траве. Звук был едва уловим, но в полной тишине гостиной он показался почти оглушающим. Собака, что недавно лаяла, вдруг замолчала, как будто узнала гостя. Тишина стояла недолгой. Шуршание снова усилилось, стало ближе. Появилось ощущение, что кто-то или что-то двигалось рядом, прислушиваясь, выжидая. Вдали снова раздался короткий, нервный лай. Гостиная, со всем своим светом и уютом, вдруг начала ощущаться как место, отгороженное от внешнего мира невидимыми границами.
Шаги в прихожей, стук открывающейся двери, хруст того, что могло быть крупинками песка под обувью. Всё слилось в нарастающий диссонанс, прерывающий спокойствие. Анна Викентьевна скользнула взглядом в сторону двери, её лицо оставалось сосредоточенным, но в глазах мелькнула теплота.
— Степан Прокофьевич, ну проходите же, поторопитесь, — проговорила Анна Викентьевна, её голос звучал мягко, но в нём угадывались нотки лёгкой укоризны, как напоминание, что каждая минута слишком важна. — А мы уже вас заждались, заждались, — повторила она, будто нарочно, чуть растягивая слова.
Её манера говорить показалась мне странной. Что-то в интонации отдавало прошлым веком — утончённой вежливостью, почти театральной, как будто перед нами была графиня, а не женщина в джинсах и дорогих кроссовках. Эти контрасты не укладывались у меня в голове. Джинсы выглядели идеально, подчёркивая её стройность, а кроссовки — дорогой аксессуар из бутика, который я всегда считала недостижимым для себя — добавляли неожиданную современность её образу.
Но Анна Викентьевна была так естественна в этой гармонии времён, что я не могла не восхититься её способностью быть одновременно частью прошлого и настоящего.
"И на кой чёрт эти посторонние мысли всегда лезут мне в голову?" — раздражённо подумала я, стараясь сосредоточиться на происходящем.
— Ну-ну, поосторожнее с выражениями, — вдруг оживился Аимус, вырастая из тени моих мыслей. Его голос прозвучал неожиданно бодро, с ноткой привычной иронии.
— Ага, тебя только тут ещё не хватало, — вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться.