— Но, мадам, не будьте так грубы со своим пропавшим собеседником, — ответил он с нарочитой обидой, добавив драматичности к своему тону. — У духов, между прочим, тоже бывают неотложные дела.
Его слова зависли в воздухе, испытывая моё терпение. Я лишь тяжело вздохнула, понимая, что вряд ли это будет последняя реплика, которую мне придётся выслушивать сегодня.
Неожиданный ночной гость явился как тень, скользнувшая по границам привычного мира. Его фигура, высокая и непривычно крепкая, уже на пороге привлекала внимание своей неестественной гармонией — почти невозможным сочетанием силы и изящества. Лицо казалось отлитым из мрамора: аристократичные черты, необычайно бледная кожа и пронзительные глаза — почти чёрные, как угли, искрящиеся внутри глубокой ночи. Узкие губы, сжатые с каким-то юношеским напряжением, противоречили всему его образу. И всё же возраст не выдавало ничего — ни морщин, ни огня в глазах. Только копна седых волос, густая и волнистая, спадала на плечи, как серебряный поток, дикое и странное украшение его безукоризненно гладкого лица.
Степан Прокофьевич был в тёмно-сером костюме, который на первый взгляд казался простым, но в свете мягких ламп тонкая мерцающая нить выдавала его эксклюзивность. Поверх — плащ, не современный, вероятнее всего сшитый на заказ: длинный, тяжёлый, прекрасно сидящий на этой жилистой фигуре. Он стоял, держа в руке кожаный саквояж — большой, как портфель врача, и ещё несколько пластиковых несессеров, которые выглядели стерильно, почти медицински.
Его образ не оставлял места для сомнений: передо мной стоял не просто человек, а нечто большее. Было в нём что-то от персонажей голливудских блокбастеров — антигерой или скрытый вампир, методично осушающий жизнь своей жертвы. И всё же он стоял настоящий, живой и внушающий странное уважение.
Не раздеваясь, Степан Прокофьевич стремительно прошёл наверх, двигаясь по заранее спланированной траектории, где каждая секунда имела значение. Нас туда не пустили — посчитали лишними, возможно, опасаясь, что наше присутствие нарушит некую тайну. Мы остались в гостиной, ожидая среди мягкого света люстры и странной тишины, которая казалась почти осязаемой.
Анна Викентьевна тоже поднялась по лестнице, её шаги звучали осторожно, но уверенно, исчезая в верхних этажах дома. Вскоре сверху донёсся приглушённый разговор.
— Зачем ты пригласила их в дом, Аннет? — раздался голос Стаха, низкий, наполненный скрытым напряжением. — Ты же знаешь, это крайне опасно. Лучше, чтобы как можно меньше людей посещало это место.
Анна Викентьевна, сдерживая эмоции, ответила спокойно, но с той неизменной интонацией, которая выдавала её непоколебимую уверенность.
— Стах, ты, как всегда, подозрителен без надобности. Да и Романовы не так просты, как кажутся на первый взгляд. Они ещё ни о чём не догадываются, их время не пришло. Но они — хорошие люди. Иначе я никогда бы не открыла двери своего дома.
Она сделала паузу, а затем добавила:
— Так что ты излишне беспокоишься, дорогой.
На мгновение между ними повисла тишина. Стах стоял неподвижно, размышляя над её словами, в его глазах читалась тень беспокойства, которое он не мог полностью скрыть.
Всё было погружено в неясный водоворот, как будто сама ночь сомкнула свои границы вокруг мыслей и событий. "Доктор? Этот человек никак не похож на врача," — вновь и вновь возвращалась мысль, настойчивая и неотступная. Анна Викентьевна, со своими загадками, — хранительница этого водоворота. И как могло быть иначе? Всё вращалось вокруг Бертинского с самого начала — разве это могло быть нормальным, вписывающимся в рамки обыденности? Нет, конечно же, нет.
— Да не преувеличивай, Алл, — внезапно оживился Аимус, звуча будто из далёкого уголка сознания, где прятались ответы, которых я ещё не хотела знать. — Ты как всегда нагоняешь шороху в своей голове. Катрина выздоровеет, вот увидишь.
— А тебе-то откуда знать? — зло перебила я, пытаясь вырвать у друга подтверждение его слов.
— Ну как тебе объяснить? Я давно уже знаю Стаха, — раздражённо бросил он, не ожидая моей реакции, будто всё сказанное было само собой разумеющимся.
"Ах, вот оно что..." — подумала я, чуть заметно усмехнувшись. Слова, превращаясь в ключ, начали открывать новые двери в моей голове, и теперь каждый звук, шорох и движение казались частью всё более сложного узора, что формировался вокруг этой ночи.
Андрей устало откинулся на подушку дивана. Глаза его закрывались, дыхание стало ровным, он задремал. Мне было его жаль — он вымотался до предела. Но сейчас, в этой странной обстановке, где тишина дома казалась плотной, почти осязаемой, стоило потерпеть ещё немного.