Но больше всего супруг суетился вокруг Жанны. Её желание становилось его целью, а каприз —долгом. Вечерами они гуляли по саду, и Жанна, опираясь на его руку, внезапно остановилась. В её глазах вспыхнул знакомый Гансу смешок — игривый и чуть смущённый.
— Помнишь Индию? — прошептала она, глядя куда-то в темноту сада, видя перед собой не липы, а густую тропическую листву. — Влажная земля, пряные цветы и… наша кожа, пропахшая солнцем и дорогой.
Ганс почувствовал, как по его спине пробежал знакомый ток. Он наклонился к её уху, и его голос стал низким и намеренно грубоватым.
— Помню. Помню, как пот стекал с твоей спины, когда ты наклонялась над столом. Я стоял сзади и не мог оторвать глаз. А потом ты обернулась, и в твоих глазах было то же, что и сейчас.
Жанна засмеялась.
— Ты говорил, что в этом климате всё бродит и зреет с невероятной силой.
— И я был прав, — он обвил её талию, прижимая к себе. — Помнишь скрип нашей кровати? Она стонала громче нас. А ты прикусила губу, чтобы не закричать, и смотрела на меня так, будто я был не мужем, а джином из бутылки, что пришёл, чтобы оплодотворить эту землю. Твою землю.
— Ганс! — она ахнула, шлёпнув его по руке, но её щёки пылали, а в глазах не было ни капли упрёка, только живое, вспыхнувшее воспоминание.
— И это сработало, — он закончил шёпотом, положив ладонь на её округлившийся живот с почтительным благоговением. — Самый мощный, самый дикий ритуал. И самый прекрасный.
Они подолгу оставались в гостиной, где Жанна окончательно закончила рисунок, который так и не смогла завершить у озера. Ганс наблюдал за её лёгкими движениями, как она проводила линию углем, наклоняла голову, чтобы рассмотреть тонкий оттенок.
И когда всё было готово, он решил дать ей больше возможностей. Он заказал новый мольберт, набор ярких красок, которые доставили прямо из города, и нанял учителя живописи, чтобы он приезжал по выходным. Супруг стоял рядом с Жанной, держа её руку, когда она впервые коснулась кистью свежей палитры.
Уютный дом стал ожиданием.
Будущий отец готов был всю жизнь провести в этой заботе, лишь бы однажды услышать первое слово их ребёнка и увидеть, как маленькие ножки бегут по траве.
Станислав появился на свет с громким криком, заявляя о своём прибытии в этот мир. Крепкий и здоровый, он сразу стал центром внимания. Ганс светился от счастья, его радость была настолько велика, что он не мог сдержать улыбку, наблюдая за сыном. Вернер, конкурируя с отцом, не отходя от младенца, беспрестанно носил его на руках, боясь упустить хоть мгновение. А в его голове уже строились планы. Убирая в кабинете, он ловил себя на мыслях, обращённых к маленькому Станиславу: «Вот подрастёшь немного, голубчик, и мы с тобой на лужайке мячик погоняем. Я тебе уже присмотрел отличный, лёгкий, чтоб ручонкам не тяжело было. И качели проверю — никак не могут успокоиться, скрипят. Негоже будущему хозяину на скрипучих качелях качаться». Его строгое лицо расплывалось в невольной улыбке при одной мысли о том дне, когда он впервые передаст этому крепкому, румяному комочку приготовленный мяч.
Малыша окружили заботой десяток нянек, которые, под чутким руководством Вернера, следили за каждым его движением.
Жанна, оправившись после родов, проводила много времени за рисованием. Её вдохновение, казалось, только усилилось с появлением Станислава. Она создавала картины, наполненные светом и теплотой, отражая в них семейный покой. Ганс, всегда находившийся рядом, не только поддерживал и окутывал заботой, но и сам, под её влиянием, погрузился в новый творческий порыв. За письменным столом в кабинете множились страницы его новой книги — истории о любви и путешествиях, которая рождалась в атмосфере их совместного вдохновения.
Спустя месяц, в солнечный полдень, когда яркий свет заливал студию Жанны, она повернула к нему мольберт.
— Посмотри, дорогой. Я пытаюсь поймать оттенок индиго, который был на крыльях бабочки у озера. Но краски не слушаются.
Ганс отложил перо, подошёл и, внимательно изучив холст, процитировал только что написанную строку:
— «...и цвет был подобен небу в миг перед тем, как ночь прольёт на него звёзды. Непостижимый, глубокий и зовущий в рай».
Жанна улыбнулась, её глаза загорелись.
— Вот именно! Ты понимаешь. Моей кисти не хватает твоих слов.
— А моим словам, — парировал Ганс, обнимая её за талию, — всегда не хватает красок твоей души.